Эпилог
Рассвет застал меня в подвале скриптория, облокотившимся на Корнелиуса и пахнущим пеплом. Все девяносто две книги были запечатаны. Проклятие сломано. Повешенные освобождены.
Настоятель Бенедикт плакал от радости, целовал мне руки и обещал вечные молитвы. Я отказался – молитвы не согревают в дороге и не платят за ночлег. Но старик настоял, чтобы я хотя бы взял мешок еды и новый плащ. Я согласился. Плащ и впрямь пригодился – старый промок насквозь.
Мы уходили из монастыря под тихий перезвон колоколов. Корнелиус молчал, что было подозрительно.
– О чём задумался? – спросил я.
– О том, что ты хороший человек, – ответил пресс. – Хотя и притворяешься циником.
– Не притворяюсь, – огрызнулся я. – Просто иногда работа требует милосердия. Это не значит, что я его испытываю.
– Конечно, – в голосе Корнелиуса послышалась усмешка. – А слёзы у тебя на щеке – просто дождь.
Я вытер лицо. Дождя не было. Небо было ясным.
– Заткнись, Корнелиус, – буркнул я.
– Не могу, – довольно отозвался он. – Это противоречит моей природе.
Мы шли по дороге прочь от монастыря. Впереди лежали новые города, новые заказы, новые проклятия. Работы печатнику-экзорцисту хватает всегда. Потому что люди не перестают творить зло. И превращать святое в оружие.
Но иногда – совсем иногда – удаётся что-то исправить. Освободить повешенных. Спасти слепнущих монахов. Сломать проклятие.
И этого достаточно, чтобы продолжать.
Конец истории первой