История первая: Чёрный шрифт

Глава 1

Монастырь Святого Бонифация встретил меня дождём, грязью и запахом тлена.

Ничего особенного – обычное сочетание для мест, где паства слишком усердно молится, а настоятель слишком мало следит за исправностью крыши. Корнелиус, мой верный печатный пресс, угрюмо постукивал деревянными рычагами, пока я тащил его к воротам. Тяжёлый, зараза, как совесть грешника после исповеди.

– Мартин, напоминаю в третий раз: монахи не платят золотом, – проворчал он тонким скрипучим голосом, который, клянусь, звучал именно как совесть грешника. – Они расплачиваются молитвами за твою душу. А с учётом того, что ты сделал в Альтенштадте, молиться придётся лет триста.

– В Альтенштадте я спас женщину от демона, – огрызнулся я, стучась в ворота увесистым кулаком.

– Ты разрушил купеческую лавку, спалил половину склада и разорвал договор, который, между прочим, был юридически корректно оформлен, – невозмутимо продолжал Корнелиус. – Демон имел полное право на компенсацию.

– Демоны не имеют прав.

– Зато имеют хорошую память.

Я не успел ответить, потому что ворота скрипнули и отворились. На пороге возникла фигура в сером балахоне – брат-привратник с лицом, которое природа явно лепила в дурном настроении. Маленькие глазки уставились на меня с подозрением, какое монахи обычно берегут для еретиков, шлюх и сборщиков налогов.

– Вам чего? – буркнул он.

– Печатник Мартин Шварценберг, – представился я, выжимая воду из плаща. – Меня вызывал ваш настоятель. Что-то там у вас с книгами приключилось.

Монах дёрнулся, словно я упомянул самого Сатану.

– Откуда вы знаете про книги? – прошипел он.

– Оттуда же, откуда обычно знают про неприятности, – устало ответил я. – Из письма с печатью и обещанием заплатить. Последнее, правда, оказалось ложью, но я привык.

– Мы не лжём! – возмутился привратник.

– Да ладно вам, – Корнелиус не удержался. – Вся ваша религия построена на обещаниях, которые проверить невозможно. Рай там, спасение, вечная жизнь… Покажите хоть один чек.

Монах побледнел.

– Это… это богохульство! Ваш пресс одержим! – Он рванулся закрывать ворота, но я вовремя сунул ногу.

– Не одержим, а одушевлён, – поправил я. – И молчать он не умеет, потому что какой-то идиот-мастер триста лет назад влил в него душу философа. С тех пор Корнелиус изводит меня цитатами из Аристотеля и жалобами на отсутствие смысла бытия.

– Бытие действительно абсурдно, – встрял Корнелиус. – Особенно когда тебя таскают под дождём к монахам, которые не платят.

– Заткнись, – процедил я.

– Не могу. Это противоречило бы моей природе.

Привратник растерянно мялся, не зная, что делать с еретическим прессом и наглым печатником. Проблему решил второй монах, появившийся из глубины двора. Высокий, костлявый, с лицом аскета и глазами, полными отчаяния.

– Впустите их, брат Теодор, – велел он хриплым голосом. – Это наша последняя надежда.

"Последняя надежда" – так обычно называют меня те, кто уже перепробовал всё остальное и убедился, что молитвы не помогают. Я скривился, но промолчал. Надежда – это хорошо, но вот "последняя" как-то не внушает оптимизма.

Глава 2

Настоятель монастыря, отец Бенедикт, оказался сухоньким старичком с трясущимися руками и взглядом затравленной мыши. Мы сидели в его келье – крошечной каморке, где помещались только стол, две скамьи и огромное распятие, мрачно взиравшее на нас с каменной стены.

– Благодарю Господа, что вы откликнулись на наш зов, мастер Шварценберг, – начал он, заламывая пальцы. – Нас постигла ужасная кара.

– Кара? – переспросил я, устраиваясь поудобнее. – Или всё-таки проклятие?

Старик вздрогнул.

– Я… я не уверен. Может, это и впрямь гнев Божий за наши прегрешения…

– Господь обычно выбирает способы попроще, – вмешался Корнелиус. – Язвы, саранча, наводнения. Это в Его стиле. А вот демоны любят изощрённость.

– Корнелиус! – рявкнул я.

– Что? Я помогаю определить природу угрозы. Это же моя работа.

Настоятель смотрел на пресс с ужасом, но любопытство пересилило.

– Ваш… инструмент говорит правду? – пролепетал он. – Это действительно не Господь?

– Рассказывайте, что случилось, – перебил я, пока Корнелиус не начал очередную лекцию о теологических нюансах. – Письмо было скупым на подробности. Что-то про слепнущих монахов и проклятые книги.

Бенедикт кивнул, хватанул глоток воды из кружки дрожащими руками и начал.

– Три недели назад мы получили заказ от епископа Вальдемара, – монотонно забубнил он. – Сто экземпляров нового псалтыря. Его высокопреосвященство пожелал, чтобы книги были отпечатаны, а не переписаны вручную. Говорят, печатное дело быстрее и дешевле…

– И то, и другое – правда, – согласился я. – Продолжайте.

– Мы наняли странствующего печатника, мастера Ульриха из Нордхаузена, – настоятель закусил губу. – Он привёз свой станок, шрифты, краски. Работал быстро. За десять дней отпечатал все сто книг. Мы заплатили, он уехал. А потом…

Старик замолчал, глядя в пустоту.

– Потом? – подтолкнул я.

– Потом братья начали слепнуть, – выдохнул Бенедикт. – Сначала брат Ансельм. Он читал вечернюю молитву по новому псалтырю. На следующее утро проснулся и не увидел света. Глаза целы, но пусты. Словно что-то выпило из них зрение.

– Интересная метафора, – заметил Корнелиус. – "Выпило". Наводит на размышления.

Я его проигнорировал.

– Потом кто?

– Потом брат Иероним, брат Вильгельм, брат Готфрид, – старик загибал пальцы. – Все они читали псалтырь. Все ослепли. Уже двенадцать человек, мастер Шварценберг. Двенадцать! И это только начало. Если мы отправим книги епископу, слепнуть начнут миряне. Сотни людей! Тысячи! Это катастрофа!

– Книги у вас? – спросил я.

– Заперты в подвале скриптория, – кивнул настоятель. – Мы боимся к ним прикасаться. Инквизицию вызывать тоже страшно. Они сожгут монастырь вместе с братией, если решат, что мы связались с тёмными силами.

– Вы правы насчёт инквизиции, – согласился я, вставая. – Эти ребята сначала жгут, потом думают. Покажите мне книги. И вашего слепца – брата Ансельма. Мне нужно с ним поговорить.

Глава 3

Скрипторий монастыря Святого Бонифация располагался в отдельном каменном здании с узкими окнами и приземистой башней. Место угрюмое, пропитанное запахами пергамента, чернил и плесени. Брат Клеменс, библиотекарь с вечно недовольным лицом, провёл нас в подвал, где хранились злополучные псалтыри.

– Вот они, – мрачно произнёс он, указывая на стопку книг, укрытых холстом в дальнем углу. – Девяносто два экземпляра. Восемь уже… использованы.

– Использованы – отличный эвфемизм, – пробормотал Корнелиус. – Как будто книга – это горшок, а не проводник проклятия.

Я стянул холст. Передо мной лежали добротно сделанные псалтыри в кожаных переплётах, украшенные тиснёным крестом. Внешне – обычные книги. Я взял одну, раскрыл. Страницы ровные, чернила чёткие, шрифт аккуратный.

И холодный.

Не в прямом смысле – книга не была ледяной на ощупь. Но пальцы, скользнувшие по строкам, почувствовали что-то… неправильное. Словно текст источал враждебность. Я провёл ладонью над страницей, не касаясь её. Воздух дрогнул, и в ушах зазвенело тонким, противным звуком, похожим на писк комара.

– Ну и ну, – присвистнул Корнелиус. – Это же не просто проклятие. Это вплетённое проклятие. Кто-то замешал его прямо в литеры. Грязная работа. И дорогая.

Я прищурился, всматриваясь в буквы. Они казались обычными, но если смотреть долго… что-то в них мерцало. Тени неправильной формы, скользившие по краям литер.

– Свинец, – пробормотал я. – Шрифт отлит из проклятого свинца. Но откуда?

– Может, расспросите того печатника? – предложил брат Клеменс. – Мастера Ульриха?

– Печатники не афишируют, где берут материалы, – ответил я. – Особенно если материалы сомнительные. Нужно выяснить, что именно было использовано для литья. Корнелиус, какие предметы подходят для проклятого шрифта?

– Колокола, – немедленно отозвался пресс. – Колокола повешенных еретиков. Церковь их снимает и переплавляет, чтобы скверна не распространялась. Иногда свинец попадает к печатникам. Дёшево, доступно. И проклят до последнего грана.

Я выругался. Колокольный свинец. Самый мерзкий материал, какой только можно вообразить. Колокола еретиков хранят память о казнях, ненависть осуждённых, их последние проклятия. Отлить из такого металла литеры – всё равно что запечатать в каждую букву частицу злобы. А потом напечатать этими буквами священный текст.

Получалась идеальная ловушка. Человек читает молитву, а проклятие пожирает его зрение, питаясь святостью слов, словно паразит.

– Мне нужно увидеть слепого монаха, – сказал я. – Немедленно.

Глава 4

Брат Ансельм лежал в лазарете – длинном помещении с рядами коек, где пахло травами, потом и безнадёгой. Он был молод, лет двадцати пяти, с открытым лицом и светлыми волосами. Если бы не глаза.

Глаза были пусты. Не слепы – именно пусты. Словно в них не осталось ничего: ни радужки, ни зрачка, ни жизни. Только мутная белизна, пугающая и неправильная.

– Брат Ансельм, – позвал я, присаживаясь на край койки. – Меня зовут Мартин. Я печатник-экзорцист. Я хочу помочь.

Монах повернул голову на звук моего голоса. Движение медленное, неуверенное.

– Помочь? – прошептал он. – Мне уже не поможешь, мастер. Я видел…

– Что вы видели? – напрягся я.

– Их, – выдохнул Ансельм. – Повешенных. Они смотрели на меня из букв. Качались на верёвках. И смеялись. Они смеялись, пока я читал псалом. А потом… потом протянули руки и забрали мой свет.

Мне стало холодно. Значит, проклятие не просто слепит. Оно показывает казнённых. Заставляет видеть их агонию. А потом крадёт зрение как плату.

– Сколько их было? – спросил я. – Сколько повешенных?

– Много, – монах сглотнул. – Десятки. Сотни. Они висели рядами, мастер. Как слова в книге.

Корнелиус тихо скрипнул.

– Коллективное проклятие, – пробормотал он. – Это хуже, чем я думал. Если свинец для шрифта выплавлен из колоколов нескольких казнённых, их ненависть сплелась воедино. Получилась… симфония злобы.

– Можно ли это снять? – голос брата Клеменса дрогнул. – Вернуть ослепшим зрение?

Я посмотрел на Ансельма, на его пустые глаза, и соврал.

– Возможно, – сказал я. – Если я уничтожу источник.

Монах улыбнулся. Слабо, но улыбнулся. Надежда – дрянь цепкая. Даже когда её не за что зацепиться.