Глава 5
Я знал, что врал. Корнелиус тоже знал. Проклятая слепота необратима – источенное зрение не вернёшь, как не воскресишь мертвеца. Но я мог спасти остальных. Всех тех, кто ещё не открыл псалтырь.
Вопрос был в том, как.
Мы сидели в моей временной мастерской – пустой келье, где настоятель разрешил мне разместить Корнелиуса и инструменты. Я разложил на столе одну из проклятых книг, пузырьки с чернилами, резцы для гравировки и связку чистых деревянных дощечек.
– Ты собираешься перепечатать псалтырь? – недоверчиво спросил Корнелиус. – Поверх проклятого текста?
– Не перепечатать, – покачал я головой. – Запечатать. Проклятие живёт в литерах. Значит, нужно заглушить их другим шрифтом. Таким, который разорвёт связь между свинцом и ненавистью.
– Красивая теория, – пресс скрипнул скептически. – Но где ты возьмёшь святой свинец? Или будешь печатать листьями клевера и молитвами?
– Пеплом, – ответил я, доставая маленький мешочек из кармана. – Пеплом сожжённых молитвенников. Я попросил настоятеля принести старые, истрёпанные книги, которые монахи всё равно уничтожают. Сжёг их сам. Собрал пепел. Теперь смешаю его с маслом и воском. Получатся чернила.
– Чернила из священного пепла, – Корнелиус задумался. – Оригинально. Но недостаточно. Тебе нужна печать. Символ, который сломает проклятие. Что ты вырежешь?
Я уже знал ответ. Ещё в скриптории, когда смотрел на повешенных, мерцавших в буквах. Проклятие питалось ненавистью казнённых. Значит, противоядие должно быть противоположным. Не злобой, а прощением. Не местью, а милосердием.
Я взял резец и начал вырезать на деревянной дощечке. Медленно, аккуратно. Крест. Простой, грубый, без украшений. Но с одной деталью: в центре креста – разорванная верёвка. Символ освобождения повешенных. Символ снятия их ненависти.
– Рискованно, – заметил Корнелиус, наблюдая за работой. – Если прощение окажется слабее злобы, проклятие съест тебя. Вместе с печатью.
– Тогда ты останешься говорящим прессом без хозяина, – усмехнулся я. – Сможешь наконец философствовать, сколько влезет.
– Без тебя это будет скучно, – неожиданно тихо ответил он.
Я удивлённо глянул на пресс, но промолчал. Иногда Корнелиус бывал почти человечным. Редко, но метко.