Глава 6
Ночь. Скрипторий пуст. Только я, Корнелиус и девяносто две проклятые книги.
Я развернул первый псалтырь, окунул вырезанную печать в чернила из священного пепла и приложил её к странице. Поверх текста. Крест с разорванной верёвкой накрыл строки молитвы.
Нажал.
Книга закричала.
Не метафорически – реально закричала тонким, полным ярости воем. Страница задымилась, буквы задёргались, словно живые. Из них полезли тени – искажённые силуэты повешенных, тянувшие ко мне руки с верёвками вместо пальцев.
– Мартин! – рявкнул Корнелиус. – Держись! Они пытаются забрать твоё зрение!
Я зажмурился, но было поздно. Тени уже проникли в глаза, холодные и цепкие. Я увидел их. Десятки повешенных, качавшихся на виселицах. Они смотрели на меня пустыми глазницами и шептали проклятия. Верёвки на их шеях затягивались, развязывались, затягивались снова – бесконечный цикл казни.
– Простите, – выдохнул я. – Вас использовали. Вашу боль превратили в оружие. Я не могу вернуть вам жизни. Но могу освободить от ненависти.
Повешенные замерли. Один из них – молодой парень с перекошенным лицом – шагнул ближе. Его губы зашевелились.
Ты… печатник?
– Да, – кивнул я. – И я знаю, что чувствует металл, когда его плавят. Вашу боль влили в литеры. Ваши крики застыли в свинце. Это несправедливо.
Нас повесили за правду, – прошептал парень. Мы говорили против церкви. Против лжи. И нас убили. А потом… потом сделали убийцами.
– Хватит, – твёрдо сказал я. – Хватит быть орудием. Я разорву верёвки. Вы свободны.
Печать под моей рукой вспыхнула. Крест засветился тёплым золотым светом, и верёвки на шеях повешенных лопнули. Один за другим они падали, исчезая в воздухе, словно дым. Последним растаял молодой парень. Он улыбнулся мне – печально, но благодарно – и шепнул:
Спасибо, печатник.
Я открыл глаза. Страница псалтыря была чиста. Вернее, не чиста – на ней остался оттиск креста с разорванной верёвкой, но буквы под ним потеряли злобу. Они снова стали просто словами. Святыми, безопасными словами.
– Сработало, – выдохнул Корнелиус. – Клянусь Аристотелем, сработало!
– Осталось девяносто одна книга, – устало ответил я, доставая вторую. – Приготовься к долгой ночи.