Глава 5
Мэтти открыла глаза. Ее обожгло ослепительно-белым светом, она поморщилась и снова зажмурилась. Попыталась пошевелить руками и ногами, но они, похоже, не действовали. Где она, черт возьми? Мэтти изо всех сил постаралась сосредоточиться и попыталась поднять голову. Плохая мысль, – подумала она, потому что тело тут же пронзила острая боль.
Она услышала, как незнакомый голос сказал что-то на непонятном ей языке. По твердому полу простучали, отдаваясь эхом, чьи-то шаги. Мэтти снова открыла глаза. Свет был такой яркий, что смотреть было больно и держать глаза долго открытыми невыносимо.
– Господи, Мэтти, как же ты нас напугала! Ты в порядке?
Кара. Этот голос она узнала. Мэтти попыталась пошевелить губами, но изо рта вырвался лишь сухой стон.
– Все нормально, не говори, не надо. Спешить некуда, выздоравливай!
Почему выздоравливать? Она что, заболела? Чем? И вдруг на Мэтти волной накатили воспоминания. Снежная гора, бешеные кульбиты, падение вниз, вниз, а потом внезапная остановка и вокруг – темнота. Невозможность пошевелиться. Может, она до сих пор погребена под снегом. Но ведь вроде не холодно.
– Ш-ш-ш… – выдохнула она.
– Все нормально, солнышко. Ты упала. Мы катались на лыжах. В Швейцарии. Помнишь? Моргни, если да.
Мэтти заставила веки дрогнуть.
– Мы с Ником стояли выше и видели, как это случилось. Мы ничего не могли поделать, все произошло так быстро. Слава богу, лыжный патруль был прямо за нами. Твоя лыжная палка торчала из снега, но сама ты была полностью зарыта. Они тебя несколько минут откапывали. Еще бы немного, и… – она сглотнула. – О, Мэтс, я так перепугалась. Если бы не палка… Но теперь все будет хорошо, ты жива.
Мэтти слышала в голосе подруги, всегда таком невозмутимом, с трудом сдерживаемые эмоции. Теперь она вспомнила. Она так там перепугалась. Но теперь-то она где?
Кара будто бы поняла, о чем Мэтти думает, и сказала:
– Ты в больнице, в долине рядом с Церматтом. Тут о тебе здорово заботятся. – Ее голос дрогнул, и Мэтти догадалась, что Каре пришлось собраться с духом, чтобы продолжить: – Тебя продержат здесь еще несколько дней, а потом перевезут в Лондон.
Джонни. Мэтти хотела спросить о Джонни. Где он? Почему не тут? Она снова попыталась заговорить, но едва смогла пошевелить губами. Она так устала. Надо поспать еще немножко… Опустился серый туман, и Мэтти снова провалилась в забытье.
Когда Мэтти проснулась в следующий раз, голова была чуть яснее. Свет немного потускнел, и ей удалось открыть глаза. Комната оказалась маленькой и квадратной, с тошнотворно желтыми стенами. Мэтти разглядела занавески в цветочек, висящие на окнах, а за окнами – затянутое тучами свинцовое небо. Вдали виднелись острые белые вершины гор. Она опять попыталась хоть немного сдвинуться с места, и кровать под ней скрипнула. Ай. Казалось, она продержалась пять раундов на ринге с Тайсоном Фьюри. Мэтти мысленно проинспектировала тело. Ребра болели, даже если она сдвигалась хоть на миллиметр, а правая рука была пристегнута к груди. Поднять ее Мэтти не могла. Левой ногой она тоже не могла пошевелить и теперь увидела, что та от бедра до лодыжки заключена в гипс и подвешена над кроватью под углом в сорок пять градусов. Наверное, с таким же успехом по ней мог проехаться грузовик с прицепом.
– Добрый день, как самочувствие? – с сильным немецким акцентом спросила медсестра, склонившаяся над ней, чтобы немного ослабить плотно подвернутое под матрас одеяло. – Мне нужно измерить вам температуру, сейчас поставим термометр в ухо. Хм, замечательно. Может, попробуете немного поесть?
Мэтти кивнула и поморщилась: даже такое крошечное движение отозвалось болью в черепе.
Медсестра нажала на кнопку, и изголовье кровати немного приподнялось. У Мэтти закружилась голова, и она энергично заморгала, стараясь противостоять ощущению слабости. Медсестра подкатила к кровати столик и взяла в руки мисочку.
– Я буду вам помогать, пока не сможете есть самостоятельно. Куриный бульон с клецками. Откройте рот, – сказала она и поднесла к губам Мэтти ложку.
Та чувствовала себя птенцом, который открывает клюв, чтобы его накормили, – такая же слабая и беспомощная. Даже есть было больно, но голод пересиливал боль. Когда они закончили, Мэтти попыталась заговорить.
– Джонни? – проскрипела она.
Но медсестра уже покинула палату и не услышала вопрос.
Усилия, потраченные на еду, так утомили Мэтти, что не было сил думать, поэтому она лишь безучастно смотрела, как медленно перемещаются по комнате тени, пока наконец не задремала. Она проспала несколько часов – до самого прихода Кары, которая вернулась уже вечером, когда за окном стало совсем темно. На этот раз с ней был Ник.
– Ну привет, подружка! – Кара влетела в комнату с огромной плиткой шоколада и стопкой глянцевых журналов. – Я ограбила больничный ларек. Нашлось даже несколько на английском.
Она положила журналы на тумбочку рядом с Мэтти и спросила:
– Как ты себя чувствуешь?
– Джонни? – снова проскрежетала Мэтти.
Она напряглась, приготовившись к плохим новостям. Валяясь без дела на больничной койке, Мэтти располагала уймой времени, чтобы вообразить худшее.
– Он в палате на другом конце коридора, – сказал Ник. – Слегка помят и весь в синяках, а еще у него подозревают сотрясение мозга, но в остальном все в порядке.
Мэтти выдохнула и почувствовала, как по всему телу прокатилась волна облегчения. С Джонни все в порядке. Ее худшие опасения не оправдались.
Приходил безжалостно-деловитый врач.
– У вас серьезный перелом большой и малой берцовых костей. Пришлось оперировать и устанавливать штифты, – объяснил он.
С профессиональной беспристрастностью он принялся описывать, как будет проходить период реабилитации, сказал, что Мэтти придется несколько недель, а то и месяцев провести в инвалидной коляске – до тех пор, пока не восстановится плечо, смещенное во время падения, когда порвались удерживающие его связки. Лишь после этого она сможет начать пользоваться костылями. Потом можно будет перейти на ортез для стопы и ходить в нем – «не недели, а точно месяцы» – таков был мрачный прогноз.
Похоже, не скоро я буду снова вскакивать на высокие парапеты набережных, – безрадостно пошутила Мэтти про себя. Неужели та дождливая фотосъемка действительно происходила всего несколько дней назад? Поверить в это было невозможно – впрочем, ни во что из произошедшего невозможно было поверить. Ведь по плану у нее был сейчас счастливейший отпуск, каникулы с любимым мужчиной и друзьями, нелепо-огромные бокалы пива, обильные альпийские ужины и романтические объятия у камина… Никто не предупреждал, что вместо этого она будет лежать в больничной палате вдали от дома, не в состоянии встать на ноги.
В швейцарской больнице Мэтти провела еще три дня, толком их не заметив, потому что обезболивающие надолго погружали ее в беспамятство. Пожалуй, такая доза и лошадь вырубила бы, – подумала она, в очередной раз проваливаясь в сон. С каждым пробуждением лежать становилось все неудобнее. Нога под гипсом нестерпимо чесалась – казалось, по ней бегает стая муравьев, и каждый раз, когда Мэтти пыталась пошевелиться, ребра протестовали и кричали от боли. Кара и Ник навещали ее каждый день, Кара сидела у кровати подруги часами: красила ей ногти в кислотный зеленый, кормила шоколадом и приносила разные сплетни в надежде немного приободрить. Джонни сначала видно не было, но ближе к вечеру второго дня, когда Мэтти стало особенно тоскливо, он наконец пришел. Ее мужчина, которого она уж и не чаяла увидеть, одетый в соблазнительно наброшенный больничный халат, медленно двигался в ее сторону.
– Матильда! – воскликнул он. – Наконец-то! Я тебя везде искал. Чертовы медсестры ничего не говорят, а если и говорят, то на немецком, так что я понятия не имею, о чем они.
Мэтти такое оправдание показалось не очень достоверным: все ее медсестры прекрасно говорили на английском. Но она прогнала эту мысль. Неважно. Вот ведь он, здесь.
– О боже, Мэтти, – сказал Джонни, добравшись наконец до кровати. – Я смотрю, тебя здорово помяло.
Она заметила ужас в его глазах, но попыталась состроить в ответ смешную рожу. Ай! Даже это было больно.
– Д-д-д… не очень, – пробормотала она.
Джонни стоял, как-то странно отклонившись, будто ему нестерпимо было подойти ближе, и взгляд, который он отвел в сторону, снова метнулся на лицо Мэтти.
Он пробыл недолго, промямлил неудачную шутку, что пора возвращаться в палату, пока медсестры-эсэсовки его не хватились. Только когда Джонни ушел, Мэтти осознала, что он ее даже не поцеловал. Ее это больно ранило, хоть и не удивило. В то утро медсестра вручила ей зеркало и расческу.
– Возможно, пора вам на себя взглянуть, – сказала она. – Только не волнуйтесь, сейчас выглядит хуже, чем дело обстоит на самом деле, и к тому же это скоро пройдет. Пластический хирург вам все объяснит.
Слова «пластический хирург» напугали Мэтти, она поднесла свободную руку к щеке и нащупала пальцами что-то припухлое и незнакомое. Чуть выше, прямо под глазом, обнаружилась покрытая коркой раздувшаяся шишка и нити наложенных на рану швов. Что эта чертова лавина сделала с ее лицом? Мэтти вспомнила привкус крови после падения. Она боялась на себя посмотреть, но и не посмотреть было невозможно, поэтому она поднесла зеркало к лицу. Один глаз обведен фиолетово-черным синяком, губа раздулась так, что лицо стало неузнаваемым, но страшнее всего выглядел порез под глазом – страшная рваная рана, красная и черная, схваченная безжалостными швами, на которые даже смотреть было больно. Она никогда не относилась к той категории девушек, которые часами вертятся перед зеркалом, но сейчас была потрясена до глубины души своим уродством. Так что ничего удивительного, что Джонни ее едва узнал, – она сама себя с трудом узнавала.
Похоже, Кару и Ника ее внешность шокировала не так сильно, как Джонни.
– Не парься, подруга, – сказала Кара, когда на следующий день Мэтти рассказала ей, что увидела в зеркале. – Порез неглубокий. Скоро к тебе вернется твое старое страшное лицо, будешь как новенькая.
– По-моему, Джонни в этом не так уверен, – с горечью заметила Мэтти.
Ник связался со страховой компанией Мэтти (слава богу, Бьянка настояла, чтобы перед поездкой она купила медицинскую страховку) и организовал ее транспортировку обратно в Лондон. Доктор Тевтон, как прозвала его Мэтти, сказал, это станет возможно через день или два, при условии, что процесс реабилитации будет протекать как следует. Когда Ник сообщил Мэтти эту новость, ребята стали с ней прощаться. Они бы и рады были задержаться, чтобы убедиться в том, что с Мэтти все в порядке, но обоих ждали дела и работа.
– Я к тебе приеду, как только ты вернешься в Лондон, – пообещала Кара, осторожно обнимая изувеченное тело подруги.
Джонни приковылял через несколько часов после того, как они уехали. Сказал, что завтра прилетает его мать – забрать его домой. Мэтти удивилась. Ей и в голову не пришло позвонить родителям: даже если бы те были где-то неподалеку, она бы не стала просить их о помощи.
– А как же я? – спросила она.
– Ну, эм-м… Ты ведь пока все равно не в состоянии лететь, правда? – проговорил он, и на секунду его прекрасные черты омрачило виноватое выражение. – И потом, Ник сказал, что у тебя все уже организовано.
– Да, но… – Мэтти откинулась на подушку; она слишком устала, чтобы объяснять ему: она надеялась, он сделает для нее хоть что-нибудь и хотя бы побудет с ней рядом, пока врачи не подтвердят, что ей уже тоже можно лететь домой.
– Слушай, Мэтс, увидимся в Лондоне, когда вернешься, ладно? Боюсь, в ближайшее время тебе все равно будет не до веселья.
О да, – с горечью подумала Мэтти, – тут ты совершенно прав, приятель.
Перед уходом он сжал ей руку, но Мэтти видела – он изо всех сил старается не смотреть на ее фингал и распухшее лицо. Она опять обратила внимание, что он ее не поцеловал ни при встрече, ни на прощание.
Когда дверь за Джонни закрылась, она почувствовала себя безнадежно одинокой – безнадежнее, чем за всю свою жизнь длиной в тридцать один год. Даже более одинокой, чем в тот день, когда впервые приземлилась в Лондоне, никого в этом городе не зная. И более одинокой, чем в восемь лет, когда умер их золотистый ретривер Уофл. Ей захотелось завыть, как тогда, в детстве, но слезы не приходили. Мэтти понимала, что надо, видимо, позвонить брату, но стоило ей представить себе их разговор, как у нее сжималось горло и она снова откладывала звонок. Кара обещала в общих чертах сообщить ему о несчастном случае, и Мэтти не знала, как будет рассказывать подробности. У нее не осталось на это никаких сил.
Еще Кара позвонила Бьянке, и через несколько часов после их разговора в палате Мэтти уже стоял огромный букет тигровых лилий. Мэтти понимала, что вернуться к работе сможет очень нескоро. Доктор говорил, что на восстановление уйдут не недели, а месяцы. Усугубляло положение то, что она жила на четвертом этаже в доме без лифта. Будем решать проблемы по мере поступления, – говорила себе Мэтти, стараясь не поддаваться всепоглощающей панике. Первым делом нужно добраться до Лондона. А с остальным разберемся потом.