II. Просьба и угроза
Климент, сидящий на своем скромном кресле, обитом зеленым сукном, самолично рассматривал объемистые кипы бумаг, разбросанных по большому рабочему столу. Эти бумаги были получены из всех стран света.
Папская дипломатия, сведенная к нулю, пока находилась в руках неспособных министров, тотчас же опять воскресла, как только сам глава церкви начал управлять делами.
Нунции, интернунции и другие представители папы, привыкнув к тому, что все их работы уничтожались противодействием иезуитов, не находя ни поощрения, ни помощи, кончили тем, что пребывали в бездействии. Самые умные придумали увеличить папское жалованье тайными субсидиями, получаемыми от иезуитов.
Климент все это изменил. Он твердо взял в свои руки ведение дел иностранной политики, и в настоящее время все проходило через его руки.
Ленивых он побудил взяться за дело поусерднее, и они повиновались, а неспособные и неловкие должны были уступить место другим, более способным к трудному делу, предпринятому папой. Что же касается тех из них, которые, являясь представителями папской власти, продали душу и совесть другой власти, вскоре намеревавшейся сделаться враждебной папе, то они очень быстро были разосланы по американским и сирийским миссиям.
Распечатывая одно за другим письма, присланные ему от разных иностранных дворов, папа с каждой минутой становился все мрачнее и мрачнее.
Лоренцо Ганганелли – папа Климент XIV – был человеком смелым, он уже давно решил пожертвовать своей жизнью ради торжества задуманного им дела. Но даже и самые смелые люди кончают тем, что обескураживаются, когда опасность постоянно возобновляется и становится слишком настойчивой, в особенности же тогда, когда эта опасность неизвестна и таинственна и может появиться со всех сторон.
Климент распечатал одно из писем, оно было от его тайного лиссабонского агента; письмо было шифрованное, но папа прочел его совершенно свободно, так велик был его навык читать подобные письма. Суть письма состояла в том, что друзья иезуитов, оставшиеся в Португалии в большом числе, плели всевозможные интриги с целью бороться с министром Помбалем. Из средств, употребляемых ими, самое гнусное (так как не было возможности бороться против него) было следующее: они распространяли среди невежественного населения как городского, так и сельского, предсказание о смерти жестоких гонителей иезуитов; одним из них, как легко было понять из предыдущего, был маркиз де Помбаль; что же касается другого, то, несмотря на осторожность выражений, было очевидно, что предсказание намекало на папу Климента XIV. В письме было прибавлено, что эти замаскированные угрозы производили сильное и неблагоприятное впечатление, лиссабонский агент умолял святого отца принять меры, чтобы это предсказание никоим образом не сбылось.
– Они готовят какой-нибудь гнусный заговор! В этом нет ни малейшего сомнения, – тоскливо проговорил папа. – Боже мой, Ты знаешь, что не ради себя я желаю еще пожить, но для того, чтобы оставить хоть что-либо улучшенным в Твоей церкви, со всех сторон осаждаемой врагами… Все же, да будет Твоя, а не моя воля!
В это время дверь отворилась, и ему доложили о приходе его сиятельства португальского посланника. Несколько минут спустя благороднейший виконт Сааведра, пэр королевства Португальского и столь же знатный, как дон Джиованни ди Браганца, предстал перед папой.
Португалец поклонился с почтительным видом, выражавшим не только уважение к высокой особе первосвященника, но и сознание своего собственного достоинства.
– Может ли ваше святейшество дать мне аудиенцию весьма короткую, но чрезвычайно важную? – спросил посланник.
– Садитесь, виконт, – отвечал папа, – и объясните, в чем дело? Мы всегда готовы на всевозможные объяснения, так как теперь не такое время, чтобы наслаждаться приятным отдыхом.
Португалец поклонился и сел.
– Слова, которые я должен передать вашему святейшеству, не мои, – сказал он. – Это слова его величества короля португальского. Он умоляет вас отдать должное распоряжение относительно ордена иезуитов.
– Еще?.. – спросил папа, не в состоянии сдержать нетерпеливого движения. – Разве ваш король не знает тех громадных трудностей, которые я должен преодолевать? Я изучаю возможность реформы ордена, и только в том случае, когда я буду вполне убежден в невозможности его реформировать, приму строгие меры.
– Но между тем дерзость бунтовщиков увеличивается… И жизни короля и вашего святейшества грозит опасность.
Климент вздрогнул при этих словах, столь согласовавшихся с ужасными угрозами, заключавшимися в письме из Лиссабона. Но величественное лицо его осталось бесстрастным.
– Я знаю свой долг и предстоящие мне опасности, – сказал он гордо. – Никакая человеческая сила не заставит меня отклониться от моего пути. Я занял престол святого Петра не для того, чтобы жить спокойно и счастливо, но чтобы править и защищать с опасностью моей жизни церковь Спасителя.
Португальский министр поклонился еще раз.
– Пусть ваше святейшество не увидит ничего иного в моих словах, кроме глубочайшего уважения и искреннего почтения. Умоляю вас, пусть ваше святейшество обратит внимание на то, что эта просьба моего государя мотивирована чрезвычайно важными опасностями, грозящими общественному спокойствию вследствие происков иезуитов. Впрочем, мой король слишком послушный сын святого трона, чтобы тотчас же не согласиться со всеми принятыми вашим святейшеством решениями.
Папа был обезоружен этой покорностью.
Он подумал минуту и потом сказал, как человек, принявший внезапное решение, тоном, не допускавшим возражения:
– Войдите сюда, виконт!
И он указал на боковую дверь, скрывающуюся за толстой портьерой.
– Ваше святейшество приказываете мне…
– Войти в ту комнату, чтобы невидимо присутствовать при моем разговоре с интересующей вас личностью.
Виконт повиновался. Климент ударил в гонг, и на его зов явился камердинер.
– Позовите отца Риччи, – сказал папа.
Климент говорил отрывисто, повелительно, как человек, действующий под влиянием какой-то лихорадки. Его приказание было исполнено тотчас же.
Вошел отец Риччи, генерал иезуитов. Это был человек высокого роста, костлявый, худой, с обширным лбом, лишенным волос. Его глубокосидящие глаза, выдающиеся кости лица и в особенности подбородок указывали на осторожную и сдержанную натуру; то был достойный глава иезуитов.
– Отец Риччи, – сказал папа отрывисто, – получили ли вы выписку всех обвинений в адрес вашего ордена, присланных мне со всех концов света?
Черный папа поклонился в знак подтверждения.
– Я приказал ордену загладить его ошибки, указанные в этих обвинениях. Что сделало ваше общество для удовлетворения справедливых требований католических государей и моих?
– Ничего, святой отец, – сказал генерал с невозмутимым спокойствием.
– Ничего? – вскричал Лоренцо Ганганелли, лицо которого вспыхнуло от негодования. – На мои приказания и на предписания, сделанные для блага христианства, вы отвечаете таким образом?
– Наш орден подает всему свету пример уважения и преданности святому трону, – медленно проговорил отец Риччи. – Пусть папа подаст знак, и все иезуиты, начиная с генерала до последнего послушника, радостно пойдут на пытку за честь папства.
– И чтобы почтить его, – сказал гневно Климент, – вы начинаете с того, что ослушиваетесь его приказаний?
– Мы их с точностью исполнили, святой отец, – спокойно отвечал иезуит.
– Берегитесь, отец Риччи! Я не расположен выслушивать увертки вашей казуистики!
– Здесь нет уверток, ваше святейшество, – сказал генерал, лоб которого покрыла легкая краска при этом оскорбительном упреке.
– Папа приказал нам отложить наши честолюбивые стремления, прогнать из среды нашей продажных, беспокойных братьев, обратить к Богу деятельность, которую мы употребляли для исполнения наших политических целей…
– Ну…
– Ваше святейшество, в нашем ордене не существует честолюбивых стремлений, между нами нет иезуитов, запятнанных теми тяжелыми грехами, которые папа совершенно справедливо желает подавить, а поэтому нам не пришлось наказывать, так как виновных не существует.
На мгновение Климент был поражен бесстыдной дерзостью этого человека. Отрицать честолюбивые стремления ордена, который ради своих политических целей не отступил даже перед убийством такого короля, как Генрих IV, который даже в настоящее время основывал в Америке Парагвайскую империю в ущерб коронам португальской и испанской, было такой дерзостью, какую мог позволить себе только отец Риччи. Тем не менее Климент ответил со своим обычным хладнокровием:
– Отлично, я хвалю усердие генерала ордена и не сомневаюсь, что оно было велико, хотя и не дало никаких результатов. Но тем не менее я получил совершенно иные сообщения и, основываясь на них, принял относительно ордена решение, которое вы сейчас же потрудитесь написать…
– Но, ваше святейшество…
– Я сужу как властитель и безапелляционно, – гордо сказал папа. – Теперь прошло время споров и пришло время повиновения.
Генерал сел, и папа продиктовал ему:
– «Уничтожаются иезуитские монастыри повсюду, где католическое правительство страны того потребует, справедливо мотивируя свое требование общественными интересами.
В других странах число иезуитских домов и послушников должно быть наполовину уменьшено.
Иезуитам запрещается принимать послушников моложе двадцати лет в том случае, если на то дано позволение родителей, и не моложе двадцати пяти лет, если его нет.
Иезуиты подчиняются во всех епархиях авторитету епископа и прекращают всякие изъятия их из этих правил и привилегий в этом смысле.
Дана полная индульгенция тем правительствам, которые до сего дня завладели богатствами иезуитов в том случае, если эти богатства будут употреблены на благотворительные дела и на пользу церкви».
Риччи написал этот грозный декрет, уничтожавший в одну минуту труды двух столетий, не выказав ни малейшего волнения на своем неподвижном, как мрамор, лице.
Но когда папа приказал ему подписать этот акт, генерал поднялся со своего места.
– Ваше святейшество, дозвольте мне не подписывать, – сказал генерал бледный, с судорожно сжатыми зубами.
– Вы подпишете, отец Риччи! Генерал ордена обязан мне, согласно его клятве, абсолютным повиновением, а вы знаете наказание, которому подвергаются клятвопреступники.
– Я более не генерал ордена – да будет угодно вашему святейшеству принять мою отставку и позаботиться с этой минуты о назначении моего преемника.
– Берегитесь, отец Риччи, – сказал тоном угрозы Климент XIV. – Берегитесь, так как эта реформа, честно вами принятая, есть единственная надежда на спасение ордена.
– Мои братья не примут спасения, предложенного им за такую дорогую цену. Общество Иисуса учреждено Игнатием Лойолой на настоящих, неизменных основах. Иезуиты не могут изменить их, не изменив своему долгу. Sint ut sunt, aut non sint64. Они останутся такими, какие они есть, или перестанут существовать!
– В таком случае они перестанут существовать! – воскликнул Климент XIV, в высшей степени возмущенный.
И он подбежал к своему столу, где была приготовлена булла о роспуске общества иезуитов. Это был замечательный документ по своей разумности, логике, по истинно христианскому чувству, акт против иезуитов, обращенный ко всему католическому миру.
Климент сел и подписал на оставшейся белой части пергамента:
«Дана в Риме за печатью кольца святого Петра.
Климент папа XIV».
– Отец Риччи, – сказал он затем дрогнувшим голосом, – я принял одну из ваших альтернатив: с этой минуты орден иезуитов уничтожен.
Отец Риччи поклонился, словно это заявление, превращавшее в простого монаха человека, более могущественного, нежели все короли земные, нисколько его не взволновало.
– Ваше святейшество так решили, – сказал он покорным тоном. – Нам остается только опустить голову и повиноваться; но позвольте вас спросить, какой монастырь назначаете вы мне как убежище для моей старости?
Климент позвонил.
– Позовите капитана швейцарского караула, – приказал он вошедшему лакею.
Когда вошел капитан, солдат воинственного вида, папа сказал ему, указывая на монаха:
– Капитан, потрудитесь отвезти достопочтенного отца в крепость замка святого Ангела; возьмите с собой столько людей, сколько вам понадобится для исполнения приказания.
Капитан поклонился.
– Отдайте это письмо коменданту замка, – прибавил Климент, приписав несколько строчек на листе бумаги, – и скажите ему, что я возлагаю на него ответственность за исполнение этих приказаний.
– Повинуюсь вашему святейшеству, – сказал капитан, приближаясь к монаху.
Но генерал иезуитов отступил и высокомерным взглядом удержал швейцарца на почтительном расстоянии, поклонился папе, скрестив руки на груди, и вышел в сопровождении капитана, словно посланник в сопровождении своей стражи.
Едва только вышел Риччи, как виконт Сааведра, португальский посол, не пропустивший ни одного слова из этого разговора, слышанного им с того места, где он был спрятан, вышел и бросился к ногам папы.
– Ваше святейшество, вы превзошли даже мои надежды! Никогда авторитет и величие государя и папы не выражались так благородно! Весь свет, святой отец, одобрит ваше великодушное решение.
Климент был задумчив.
– Видите вы эту буллу, виконт? – спросил он грустно.
– Буллу, уничтожающую иезуитов? Документ, который увековечит навсегда имя Климента Четырнадцатого?
– Это возможно, – сказал Климент, печально улыбаясь, – но покуда примите в соображение вот что, виконт, и вспомните, когда придет время… Подписав сегодня этот пергамент, – он положил руку на буллу, – я подписал свой смертный приговор.
