XVII. Неожиданная развязка
Санта Северина беседовал с прекрасной герцогиней. Никогда Анна Борджиа не была так обворожительна. Ее большие, увлаженные страстью глаза с выражением обожания останавливались на лице возлюбленного; произносимые ее нежным голосом речи были горячи и страстны; вся девушка превратилась в любовь.
Санта Северина со страстным восторгом любовался ею.
Вдруг Анна встала и сказала, протягивая руку кардиналу:
– Нас ждет накрытый стол.
– Как ты хороша! – страстно шептал будущий папа, садясь за стол рядом с герцогиней. – Я никогда не видел тебя такой даже в моих сновидениях; можно сказать, что в тебе живет другая женщина, что в тебя влилась новая жизнь!
– И это было бы сказано верно!.. – гордо и радостно воскликнула девушка. – Моя новая жизнь – это ты, ты моя новая душа, что живет в моей груди. Ах, если бы я доставила тебе даже целую вечность наслаждений, то все же не отдала бы всего, чем обязана тебе!
– Я обязан тебе более, чем жизнью! – воскликнул кардинал с юношеским энтузиазмом. – Когда бы моя душа познала неземные радости, которыми ты ее наполнила? Бедный слепец, я жил всегда во мраке и только теперь открыл глаза перед твоим ярким сиянием.
– Значит, ты не проклинаешь той минуты, когда узнал потерянную и преступную женщину?
– Я-то! – воскликнул Санта Северина. – Какова бы ни была моя жизнь в будущем, я не стану на нее жаловаться. Я был настолько счастлив, насколько это возможно смертному. Моя доля радостей на земле была слишком велика. Пусть, если может, поразит меня судьба, она, наверное, не вырвет у меня ни одной жалобы.
– А все же, – сказала девушка еще нежнее, – а все же, мой друг, тебе известно, с какими намерениями и по чьему приказанию я пришла к тебе. Ты прекрасно знаешь, что я была слепым орудием в руках людей, приговоривших тебя к смерти…
– Что мне до этого? – ответил кардинал, улыбаясь. – Разве перспектива смерти делала менее блестящими твои глаза, менее бархатистой твою кожу, менее опьяняющими твои поцелуи?.. Когда я в первый раз пришел к тебе, то нарочно отвернулся, желая дать тебе полную свободу завершить твое дело, как оно ни было ужасно, и был счастлив, когда увидел, что обязан жизнью не моей бдительности, а твоей любви.
– А теперь ты не боишься более?..
– Я никогда не боялся, – высокомерно сказал кардинал, поднимая свою гордую и благородную голову, на которой остановился полный обожания взгляд герцогини. – Если меня и ждет смерть, то, верно, не от твоей руки.
– Я понимаю; ты думаешь об иезуитах, хотевших купить и потом смертельно возненавидевших тебя.
– Они еще и теперь меня ненавидят, будь в этом уверена, Анна, – сказал кардинал, вздрогнув. – Хотя ты и считаешь себя столь виновной, но ты не можешь понять бесконечной злобы этих людей; в них ужасно то, что когда они хотят сразить кого-нибудь, то их не останавливают ни жалость, ни страх, ни упреки совести. В особенности один иезуит, вид которого производит на меня такое впечатление, словно я нечаянно дотронулся до липкого и холодного пресмыкающегося. Я не боюсь его, но мной овладевает отвращение и омерзение при одной только мысли о нем.
– И кто же этот человек, – спросила Анна, – имеющий привилегию смущать моего храброго льва?
– Ты его отлично знаешь: это – испанский монах, направивший тебя против меня, отец Еузебио из Монсеррато.
В эту минуту дверь комнаты отворилась, и Рамиро Маркуэц доложил:
– Отец Еузебио, ваша светлость.
– Он?.. – воскликнул кардинал бледнея, между тем как зловещая фигура монаха появилась на пороге.
– Останься, – спокойно сказала девушка, взглядом заставляя кардинала сесть.
Еузебио из Монсеррато вошел совершенно спокойно и почтительно, словно ничего не было такого, что могло его шокировать на этом пиру переодетого кавалером кардинала и молодой девушки. Он даже сделал вид, что не узнает кардинала Санта Северина. Главная сила и искусство иезуитов состояли именно в том, что они узнавали людей и знали что-либо только тогда, когда они считали это полезным или необходимым.
Но Санта Северина был слишком горд, чтобы согласиться на молчаливое соучастие в игре отца Еузебио, а потому в качестве хозяина дома сказал повелительно:
– Приблизьтесь же, достоуважаемый отец, и сядьте.
– Готов служить вашей эминенции, – ответил иезуит, входя и садясь.
В лице и манерах монаха не выражалось ни малейшего волнения. А между тем страх должен был бы закрасться в самую сильную и могучую душу при виде того, кого он приговорил к смерти, и той, которая должна была исполнить приговор над ним, сидящим тут же. Может быть, монах и трусил, но никак не выказывал этого, так как отлично знал, что показать свой страх значило оказаться почти побежденным.
Анна заговорила первая:
– Преподобный отец, я просила вас прийти сюда, забыв, что назначила этот час другому посетителю. Но хотя мы и не одни, все же я должна сказать вам, что ваши приказания исполнены.
На этот раз удар попал в цель. Еузебио растерянно перевел глаза с герцогини на кардинала.
– Повторяю вам, – прибавила девушка, – что все исполнено, и вы скоро увидите последствия. Но невозможно, чтобы вы видели нас за столом и не согласились выпить с нами. Пейте!
При этом предложении Еузебио побледнел.
– Благодарю вас, – прошептал он, – но мой орден… наш устав…
Анна расхохоталась так чистосердечно и натурально, что рассеяла бы подозрения и самого Тиберия57.
– Как! – воскликнула она смеясь. – Вы воображаете, что я хочу отравить вас… Ну так чтобы окончательно рассеять ваши подозрения, посмотрите: это, может, успокоит вас.
Она весело схватила бокал и отпила из него добрую треть. Иезуиту невозможно было более отказываться; к тому же он уверился, что не могло быть никакой опасности. Он выпил вино, и ничто в нем не оправдало его опасений.
Когда Анна увидала, что поставленный иезуитом на стол бокал пуст, когда она убедилась в том, что в нем не осталось ни капли вина, странная перемена произошла в ее лице и манерах.
Лицо приняло серьезное выражение, на лбу появилась глубокая морщина, усмешка скользнула по губам.
– Преподобный отец, – сказала она таким странным голосом, что это удивило и кардинала, – вы придерживаетесь того же мнения, что и вчера?
– Я не понимаю вас… герцогиня… – пролепетал иезуит, больше всего испуганный происшедшей в Анне переменой.
– Вы сейчас меня поймете… Друг мой, – продолжала Борджиа, обращаясь к кардиналу, – этот господин, как ты уже знаешь, дал мне поручение отравить тебя…
– Я это знаю, – ответил Санта Северина тоном величайшего презрения, даже не глядя на испанца. – Что мне за дело до того, что может сказать или сделать достопочтенный отец?..
Еузебио из Монсеррато встал.
– Герцогиня! – властно крикнул он. – Не забывайте, что играете со смертью, что… я не всегда буду в вашей власти…
Он не кончил: внезапное удушье сжало ему горло, железное кольцо неожиданно охватило виски. Он почувствовал невыразимые страдания, тысячи раскаленных игл обожгли его лицо и тело, вонзились в мозг. Иезуит тотчас же понял ужасную истину, да и нетрудно было догадаться.
Он попробовал поднять над девушкой угрожающий кулак, но упал на стул, бормоча жалобным голосом:
– Я отравлен…
– Вы не ошиблись, отец мой, – заметила с величайшим хладнокровием Анна. – Я не хотела оставить этот свет, не отомстив в последний раз; я не хотела, чтобы какой-то гнусный монах мог бы похвастаться после нашей смерти, что произнес над нами приговор и заставил нас умереть… потому что мы сами приговорили себя к смерти, преподобный отец…
Молния блеснула в глазах отца Еузебио, и умирающий иезуит нашел в себе силы, чтобы воскликнуть:
– Приговорили себя к смерти?..
– Да, именно так, – сказала Анна; дивное спокойствие и нечеловеческое величие осветило ее чело.
– Я думаю, что невозможна жизнь под ударами иезуитского ордена: что такая лютая ненависть рано или поздно должна была стоить нам жизни, что мы пали бы в разное время и после тысячи терзаний; а потому я и решила сделать то, что и сделала своими собственными руками; я налила яд себе и своему возлюбленному, и мы скоро умрем… Но после того как насладимся твоей смертью, подлый монах!
– Ты сделала это! – воскликнул Санта Северина, бросаясь к ней.
Но ни в этом движении, ни в словах, ни в лице кардинала ничто не выражало ни малейшего упрека. Напротив, одной мысли о той жертве, которую принесла ему Анна, было достаточно, чтобы забыть о той, какую она от него требовала. Разве умереть таким образом не стоило тысячи жизней?..
Анна поднялась, чтобы бросить оскорбительные слова в лицо иезуиту, и упала на стул. Ее прекрасное лицо начинало изменяться под влиянием мучительной агонии последних минут.
– Поди сюда! – прошептала она, протягивая руки к своему возлюбленному. – Поди сюда!..
Санта Северина подошел к ней, шатаясь, как пьяный, поднял на руки легкое тело девушки и с бесконечной нежностью опустил его на диван. Потом сел возле нее, но вскоре уронил голову на ее колени и закрыл глаза под влиянием какого-то оцепенения, не лишенного некоторой приятности.
Тяжелое дыхание влюбленных вскоре прекратилось, и стало ясно, что жизнь иссякла в их телах. Тогда отец Еузебио, уже корчившийся в мучительных судорогах агонии (так как его доза была гораздо больше, нежели количество, выпитое двумя любовниками), бледный, с глазами, налитыми кровью, ртом, покрытым беловатой пеной, встал на ноги и сделал шаг к двери.
– Помогите!.. – прохрипел он угасающим голосом. – Помогите!..
Он не мог идти дальше и упал во весь рост, у ног двух прекрасных и смелых существ, которых сам же толкнул в пропасть.
– Кольцо!.. – шептали его губы. – Кольцо генерала!.. Я умру здесь, и оно попадет… Бог знает в чьи руки…
Прилив еще сильнейших страданий вырвал из его груди крик. Широко раскрытые глаза с выражением нестерпимой муки остановились на его жертвах, сладко уснувших сном блаженной смерти, тогда как он, их могущественный палач, ползал у ног их и корчился в ужасных мучениях.
Вдруг страшное сомнение потрясло его душу, сомнение в том, был ли он прав, поступая таким образом: не превысил ли он свои полномочия, не принял ли требование своего честолюбия за интересы веры и церкви?
– Боже мой! – прошептал он. – Если я ошибался!.. Если я просто убийца… Боже мой, подкрепи мою веру!.. И прости мне, Боже мой, мои прегре…
И он испустил дух.
