XVIII. Вне гроба
В одно прекрасное зимнее утро мессир Каролюс ван Бурен, один из самых значительных негоциантов Амстердама, медленно и важно прохаживался по берегу канала, несущего на своих водах в столицу Голландии корабли и богатства всего света.
Хотя мессир ван Бурен и обладал огромной торговой флотилией, рассеянной по всем четырем частям света, но в эту минуту он не ожидал ни одного из своих кораблей. Тем не менее добрые обитатели фламандского города, все до единого знавшие его, нисколько не удивлялись, видя его прохаживающимся в этот час и в этом месте. Дело в том, что мессир ван Бурен не был человеком обыкновенным. Если бы он ограничился только тем, что был миллионером, то его не считали бы особенно важным лицом, так как в соединенных провинциях, несмотря на жестокую войну с Испанией, или скорее именно благодаря этой войне, миллионы встречались чаще, нежели в какой-либо другой стране на свете, и состояния в тридцать, сорок, пятьдесят миллионов встречались там довольно часто. Но, кроме бочонков, наполненных золотом, Каролюс обладал еще одним важным достоинством. Достоинства этого тем сильнее добиваются и тем более завидуют, потому что оно дается не по приказу короля или министра, но по свободному выбору граждан.
Каролюс ван Бурен был эшевен58 доброго города Амстердама. Эшевены составляли совет, выбранный городом и управлявший им по своему усмотрению. Из среды этого совета избирался бургомистр. Значит, эшевен был человеком, могущим с минуты на минуту сделаться бургомистром Амстердама, облеченным властью, превышавшей по своему величию и блеску власть парижских купцов и лондонского лорд-мэра.
Представлять эти городские власти было привилегией самых древних голландских фамилий, тех из них, которые могли похвалиться тремя или четырьмя столетиями гражданства в Амстердаме, и тех, которые прославились или занимаемыми должностями, или патриотическими заслугами.
Каролюс ван Бурен не принадлежал к древней голландской фамилии, он даже не был голландцем, и никто не знал, откуда он родом. Каким же образом удалось ему добиться столь высокой чести?
Говорили, что лет двадцать тому назад, и именно в том году, в котором в Риме случились рассказанные нами происшествия, окончившиеся столь трагически, в Амстердам, в то время еще далеко не столь цветущий и которому со всех сторон угрожало победоносное испанское оружие, прибыл один молодой человек.
Вначале как правители города, так и сами граждане смотрели на него подозрительно, что и было весьма понятным в те времена, когда испанские шпионы проникали повсюду. Но после разговора с одним из лютеранских священников, пользовавшимся очень большим влиянием и популярностью, наш юноша был очень хорошо принят главами правления и за их поручительством помещен в лавку мессира Вильгельма ван Бурена, ведшего торговлю пряностями с Востоком и в то же время служившего в полку милиции, где он занимал высокую должность.
Разразилась война, более жестокая и кровавая, нежели когда-либо; республика соединенных провинций воззвала к храбрости своих сынов. Молодой Каролюс отправился на войну вместе со своими сотоварищами; он выказал чудеса храбрости в сражениях с полками Амброджио Спинолы и других испанских генералов; в одной из засад, где многие голландцы лишились жизни, спас своего начальника, мессира Вильгельма, рискуя жизнью.
Этот подвиг, завершивший многие другие, не менее героические, доставил нашему Каролюсу великолепное двойное вознаграждение: во-первых, амстердамская община решила сделать молодого иностранца голландским гражданином, возвела его в должность знаменосца своего полка, так как только благодаря его храбрости знамя не попало в руки врагов; во-вторых, мессир Вильгельм ван Бурен, целый день куривший свою фарфоровую трубку, долго раздумывал, каким образом мог он достойно отблагодарить своего спасителя, и вспомнил наконец, что у него была дочь, добрая кругленькая девушка, носившая поэтическое имя Федерика и бывшая одной из наиболее богатых невест в Голландии.
Девушка, будучи спрошена отцом, созналась с большим замешательством, что гордый вид и любезность отцовского секретаря очень ей нравились даже и прежде его героического поступка. Со времени же происшествий последней войны Федерика любила его со всей страстью, могущей заключаться в груди молодой голландки, любила его, как хорошо навощенный пол или как тройной ряд блестящих кастрюль. Каролюс (читатель, конечно, понял, что под этим именем скрывался Карло Фаральдо) сначала не мог поверить своему счастью. Хотя как истый голландский гражданин, не особенно страстно был влюблен в пухленькую дочку своего хозяина, зато он чувствовал глубочайшее уважение к холщовым и кожаным мешкам, наполненным золотыми и серебряными монетами, которым он, в качестве доверенного секретаря Вильгельма ван Бурена, знал точный счет.
Брак совершился, и с общего согласия молодой иностранец стал носить фамилию своего тестя и приемного отца. Это согласие было санкционировано городским советом, видевшим с удовольствием, что таким образом будет продолжено существование фамилии, столь заслуженной и прославленной в истории такой страны, как отечество ван Бурена. И это еще не все: наш Карло, сказочно разбогатевший и прославившийся участием в войне за независимость, быстро достиг завидного поста эшевена.
И вот в качестве этого-то последнего мы и находим его с выпяченным вперед большим животом, словно то был штандарт его богатства и могущества, серьезно и торжественно прохаживающимся по берегу с целью удостовериться, что все шло обычным порядком и что никакой злоумышленник не нанесет вреда этой главной ветви голландской торговли.
– Корабль! – послышался голос сторожевого матроса.
Действительно, в канал величественно входило большое, тяжелое купеческое судно. На красном поле его флага можно было прочесть славное имя: «Эгмонт».
То было имя мученика, благородная кровь которого смешалась с кровью стольких простолюдинов, убитых Испанией, чтобы освятить и сделать недоступной для иностранцев Фландрскую землю.
При виде этого судна, ожидаемого с большим нетерпением, на набережной послышалось много восклицаний:
– Оно идет из Индии, – говорил один старый моряк тоном знатока, – употребило два года на путешествие… И все-таки, посмотрите, в каком оно хорошем состоянии: можно подумать, что паруса и винты только вчера вышли из магазина Якова Ритера, который не потому что он мой хозяин, но в самом деле лучший продавец этих вещей во всей Голландии.
– О, дело в том, что Петер Корпелиус, его капитан, старый морской волк, – ухмыляясь, сказал другой. – Ну право же, кажется, что когда он на суше, то чувствует себя столь же неловко, как рыба без воды. Со дня своего рождения он вечно бороздил океан, и песни родины для него не так приятны, как вой штормов.
Между тем огромное судно, взятое в канале на буксир легким портовым катером, бросило якорь как раз против общинного дома. При посредстве нескольких трапов началась высадка пассажиров.
Каролюс ван Бурен, может быть, тысячу раз видел подобное зрелище, тем не менее всегда получал от него большое удовольствие.
Действительно, нигде в другом месте нельзя было полюбоваться столь разнообразным сборищем людей, костюмов и языков. В те времена Голландия была не только торговым рынком, но и страной свободы; в то время, как в Европе повсюду увеличивались гонения на разные религиозные секты, когда Испания и Франция преследовали протестантов, Савойя – вандейцев, а Англия и Швейцария – католиков, земля Вильгельма Оранского принимала людей со всевозможными мнениями и всех наций, требуя от иностранцев лишь уважения к ее законам. Поэтому каждое судно, пристававшее в каком-либо из портов республики, привозило разнообразнейший груз людей: гугенотов, бежавших из Франции, рационалистов, спасшихся от дикого деспотизма женевских кальвинистов, диссидентов, вырвавшихся от палачей Елизаветы Английской, и еретиков, приговоренных испанской инквизицией к сожжению… Не было также недостатка и в переселенцах, бежавших по другим, совсем не религиозным причинам. Были люди, написавшие пасквиль или какую-либо смешную статью против тогдашних властей и бежавшие в Голландию; у других была скверно окончившаяся для противника дуэль; третьи соблазнили девушку хорошей фамилии или, наконец, просто каким-либо другим образом оскорбили кого-нибудь, имеющего силу при дворе. Были также не столь почтенные переселенцы, бежавшие от отечественных галер, заслуженных тем, что недостаточно привыкли уважать имущество или жизнь своего ближнего.
Голландия была снисходительна ко всем, ни у кого не спрашивала отчета о прошлом, но требовала у них хорошего поведения и честности в настоящем. Если кто-либо из изгнанников, принятых республикой, совершал какое-либо преступление, то его вешали столь же заботливо, но не больше, как если б дело шло о гражданине Голландии. Но подобные случаи бывали редки: люди, находившие приют в соединенных провинциях, слишком были счастливы своей удачей, чтобы желать бунтовать. А поэтому получалось весьма странное явление, а именно оказывалось, что сборище наиболее беспокойных и буйных людей Европы в Голландии составляло самое спокойное, самое смиренное и наиболее почитающее законы население. Зачем удивляться этому? Разве мы не видали австралийских переселенцев, эту толпу отборнейших мошенников, собранных со всех английских галер, превратившимися за сравнительно короткое время в людей порядка, людей работящих и уважающих собственность, людей, создавших наиболее процветающие, самые счастливые и самые честные штаты в свете?
Нет ни одного столь закоренелого злодея, который, будучи перенесен в честную и работящую среду, не мог бы исправиться и стать человеком честным. Бог терпелив, Он хочет, чтобы грешник исправился и жил. Почему же люди должны быть неумолимыми и изрекать более бесповоротные приговоры, нежели наш Верховный Судья?
Итак, Каролюс ван Бурен, также с дрожью вспоминавший некоторые трудные шаги на дороге изгнания, смотрел на сходившую с корабля толпу.
Католический патер, бежавший из Англии, шел рядом с кальвинистским священником, с трудом спасшимся от жестоких последователей герцога Гиза. Андалузский дворянин, высказавший не совсем почтительное мнение на счет одного развратного провинциала59 и приговоренный быть сожженным на ближайшем аутодафе60, обменивался веселыми шутками со старым купцом, едва успевшим убежать, когда его обвинили в исповедании ереси Сочино.
Но одна пара в особенности привлекла внимание нашего эшевена; то были мужчина и женщина.
У мужчины были седые волосы, элегантно обрамлявшие его благородное лицо, носившее отпечаток спокойствия и величавости. Его высокий рост, казалось, нисколько не согнулся под тяжестью лет. Он с юношеским проворством спрыгнул на землю и протянул руку своей спутнице, также легко соскочившей с мостика. Она была гораздо моложе его; если для него уже началась холодная зима жизни, то для нее наступила только блиставшая роскошью и цветущей красотой веселая осень. Глаза ее со страстной нежностью останавливались на спутнике; невозможно было принять этот взгляд за спокойную привязанность, питаемую дочерью к отцу. Эта женщина, очевидно, любила этого старика как возлюбленного, как мужа. Она не была высока ростом, но невозможно было найти более пропорциональных членов, более грациозных движений, более характерной головы. Если ван Бурен был охвачен чувством уважения и почтения при виде старика, то вид этой женщины произвел на него совсем иное впечатление.
– Боже мой! – прошептал он. – Снится мне, или я вижу это наяву?.. Разве призраки возвращаются с того света?.. Разве мертвые обрывают железные цепи смерти?..
Между тем двое иностранцев, сойдя на мол, осматривались кругом, словно кого-то ища, и, увидев человека такой почтенной наружности, как наш эшевен, они направились прямо к нему.
Бывший послушник иезуитов ждал их, охваченный каким-то странным, необъяснимым ужасом.
Женщина заговорила первая.
– Милостивый государь, – сказала она чрезвычайно приятным голосом и на несколько неправильном голландском языке, – не можете ли вы указать нам дом достопочтенного мессира Каролюса ван Бурена, эшевена города Амстердама?
Каролюс сделал движение; выражавшее сильное удивление.
– Его дом очень близко, господа, – сказал он вежливо, – и я сам готов служить вам, так как я и есть Каролюс ван Бурен.
– В таком случае, – сказал старик, – потрудитесь прочесть это письмо, данное мне для передачи вам вашим кумом Жозуэ Рюисдалем.
– Рюисдалем!.. – воскликнул ван Бурен. – Значит, вы приехали из Японии?
– Именно; и счастье помогло нам, сразу натолкнув нас на того, кого мы ищем.
Женщина молчала, но ее проницательный взгляд так внимательно рассматривал голландца, что можно было догадаться, что его физиономия ей знакома.
Письмо Рюисдаля было коротко и категорично. Он просил своего кума принять знатных итальянцев, синьора и синьору Северини, как он принял бы его, Жозуэ, и его жену; просил помочь им во всем и вообще сделать для них все, что должен был сделать гражданин гостеприимной Голландии не для простых иностранцев, но для самых хороших друзей.
– Я сделаю все возможное, чтобы не обмануть доверия моего друга, – вежливо сказал эшевен. – Эй, Джиованни!
На этот зов к Каролюсу подбежал слуга, державшийся от него на почтительном расстоянии, и не менее круглый, нежели его господин.
– Ступай домой и скажи госпоже, что я веду двух иностранцев.
Слуга ушел, не дожидаясь других наставлений, да их и не надо было, ибо предупредить голландку о приезде иностранцев значило сказать ей, чтобы она отдала и дом, и все в нем находящееся в их распоряжение.
– Мы люди простые и добродушные, но не привыкли к обычаям большого света, – любезно сказал эшевен, – поэтому, господа, прошу извинить нас, если наш прием будет только радушен и ничего более; парижская и мадридская роскошь еще не проникла в наши торговые дома.
– Примите нашу благодарность, мессир ван Бурен, – сказал старик, пожимая полную руку голландца. – Мы проехали столько враждебных стран и преодолели так много препятствий и опасностей, что для нас будет истинным утешением увидеть вокруг себя дружеские лица.
Обменявшись этими словами, они все направились к дому ван Бурена.
– Я не желал бы быть неискренним, – сказал, немного погодя, эшевен, – и прошу вас считать как бы не заданными вопросы, которые вам будут неприятны. Но не скрою, что с большим интересом выслушал бы рассказ о ваших приключениях, заставивших вас столько выстрадать.
Синьор Северини улыбнулся и сделал утвердительный знак головой, но синьора с живостью предупредила его:
– Простите мне мое нескромное любопытство, но я, со своей стороны, тоже спрошу вас, мессир ван Бурен. Вы уроженец соединенных провинций?
Эшевен вздрогнул.
– Если можно назвать отечеством, – сказал он, – страну, доставившую человеку безопасность, богатство, почести, страну, с которой тебя связывают интересы и признательность и в которой родились твои дети, то я могу сказать, что Голландия – мое отечество.
– Но вы не родились здесь? – воскликнула синьора Северини. – И вы также, изгнанный, преследуемый, искали в этих местах убежища, даваемого всем несчастным изгнанникам этой великодушной республикой? И может быть, кто знает, враги, побудившие вас к бегству, суть те же самые, что прогнали и нас из отечества.
– Это возможно, синьора, – серьезно сказал голландец, не сумевший удержаться, чтобы не вздрогнуть. – Верно только то, что эти враги были столь непримиримы, что даже и теперь, после двадцатилетнего пребывания на этой свободной голландской земле, я не могу вспомнить о них без внутренней дрожи. Это жестокие враги, синьора, и люди, избежавшие их мести, так же редки, как люди, захваченные течением Гольфстрима и вернувшиеся на свет божий.
– Значит, вы также боролись с иезуитами? – сказала женщина дрогнувшим голосом.
При звуке этого ужасного слова все они остановились и одинаковая дрожь пробежала по их жилам.
– Синьора, – пролепетал эшевен, – вот уже двадцать лет, как я не слышал этого слова… хотя оно и много раз раздавалось в моих ушах во время бессонных ночей.
– Двадцать лет! И ваши несчастья приключились с вами в Риме? И это отец Еузебио из Монсеррато дал вам почувствовать всю адскую силу своего ордена?
– О синьора… синьора! – воскликнул купец, всплескивая руками.
Несчастный побледнел как мертвец и не был в состоянии произнести ни слова более.
– Ну полно, синьор Карло Фаральдо!.. – сказала синьора с невыразимой улыбкой. – Успокойтесь, мы ведь также жертвы этих людей… кардинал Санта Северина и я…
– Герцогиня Анна Борджиа, я уже давно узнал вас!.. – прошептал купец.
Последовало долгое молчание.
Тяжесть воспоминаний, как громадная морская волна, обрушилась на головы трех изгнанников. Они помнили, помнили слишком хорошо!.. И в какой бы уголок своего прошлого они ни заглянули, повсюду имя иезуита соединялось для них с идеей о преследовании, об измене и о яде.
– И как подумаешь, – сказал эшевен минуту спустя, – как подумаешь, что по справкам, наведенным мной в Риме тайным образом, оказалось совсем другое…
– Вы, значит, интересовались судьбой вашей несчастной союзницы в такой неравной борьбе?
– Увы, синьора, я не хочу казаться в ваших глазах лучше, нежели я есть на самом деле. Чувство, более всего побудившее меня наводить справки, был страх; горестный опыт заставил меня понять, что за враги были эти иезуиты, и я наводил справки, чтобы узнать, хотя отчасти, об их планах. Те, кто наводил для меня эти справки в Риме, сообщили, что во дворце Борджиа произошла ужасная трагедия, что герцогиня, кардинал Санта Северина и отец Еузебио из Монсеррато были отравлены… и что из троих выжил только один иезуит, да и то только телом, так как его разум был омрачен помешательством.
Синьор Северини – теперь уже у него не было другого имени – весело улыбнулся.
– Мы расскажем вам все это позже. Но, судя по тому, что я понял из вашего рассказа, вам нечего жаловаться на судьбу: она вам весьма быстро доставила спокойствие, которого вы искали.
– О да, я был замечательно счастлив. Спустя год после моего бегства из Рима я уже стал уважаемым и счастливым гражданином Амстердама. А все же, синьоры, долгие годы я не считал себя в безопасности, долгие годы я не засыпал ни одного вечера, не подумав, что отлично могу заснуть в эту ночь сном вечным. О синьора, какой ужас умеют внушить эти мерзкие люди!.. Они, вероятно, забыли меня, так как я был слишком слаб и бесхарактерен, чтобы их месть помнила обо мне, но все же в продолжение десяти лет я жил, постоянно опасаясь этой мести.
– Но разве здесь, в Голландии, эти изверги могут иметь какую-либо власть? – спросила герцогиня с беспокойством.
– О, они могут всюду проникнуть, – с горечью сказал купец. – Кто может быть уверенным, что храбрый воин, сражающийся и побеждающий испанцев, не член ордена?.. Кто может утверждать, что смелый депутат генеральных штатов, голос которого всегда раздается в защиту самых решительных и самых либеральных мер, не брат общины иезуитов? Кто может сказать, что благочестивый отшельник, утешающий и подкрепляющий бедного путника, не последователь Лойолы? Кто удостоверит, что моряк со стаканом в руке, распевающий гимны за нашу свободу, не иезуит?
– Он прав, мой друг, – грустно сказал синьор Северини.
– Вы обещали мне рассказать ваши приключения, – напомнил с почтительной настойчивостью муниципальный судья.
– Вы правы, мой друг, – ответила герцогиня, встряхивая головой, как бы желая прогнать грустные воспоминания. – Итак, знайте, что, отправив вас к отцу Еузебио с письмом, желания которого я вам сообщила, я получила от отца Еузебио ответ.
– А… воображаю, какой ответ!
– В нем заключалось только одно слово: muerte.
– Злодей! – прошептал Карло, вспомнив о том, что Еузебио приготовил для него.
– Тогда я рассудила, что мне остается принять только одно решение: я должна была умереть с любимым мной человеком и увлечь за собой в могилу также и нашего палача. Я не боялась смерти, особенно когда она сопровождалась местью; что же касается до избранника моего сердца, то я знала, что могу на него рассчитывать…
– Дорогая Анна!
– Но вскоре, – прибавила Борджиа, – мне пришла другая мысль: зачем было умирать, зачем радовать этой последней победой наших врагов? Разве мы не могли обмануть их и жить, и, если возможно, начать жестокую борьбу с этим царством кровожадных лицемеров? Тогда я подготовила ту сцену, которую вам описали. Я и кардинал выпили легкое наркотическое вещество, а иезуиту я дала средство, способное усыпить его только после того, как он помучается, словно грешник в аду. Это было наименьшее, чего он заслуживал.
И воспоминание об этой сцене и о корчах иезуита вызвали веселую улыбку на устах герцогини, эшевена и кардинала.
– Когда мы проснулись, – продолжала Борджиа весело, – я и мой друг совершенно уже оправились от этого легкого потрясения, а отец Еузебио еще лежал на ковре без чувств. Тогда с помощью моего мажордома Рамиро Маркуэца, знавшего все, мы положили тело иезуита в гроб, который и был поставлен в капеллу моего дворца; затем, взяв с собой золото и драгоценности и тщательно переодевшись, поторопились оставить негостеприимные стены Вечного города.
– Воображаю себе лицо монаха, когда он проснулся в такой странной обстановке! – сказал эшевен, улыбаясь.
– Он проснулся помешанным. Нам рассказали, что его товарищи перенесли его в монастырь и что долго отчаивались возвратить ему здоровье и разум. Мы отправились во Францию, где Северини – это фамилия, принятая кардиналом, – устроился в Париже под видом знатока и любителя художественных вещей и так прославился своим искусством определять их ценность, что очень скоро приобрел большую милость короля французского. Но наша радость была непродолжительна: Рамиро Маркуэц, оставленный мной в Риме с поручением сообщать нам все, что будет происходить, дал знать о выздоровлении иезуита…
– Дьявол сорвался с цепи! – пробормотал Каролюс.
– Так как мы постоянно были настороже, то и заметили вскоре после этого, что подозрительные лица бродят вокруг нашего дома и что за нами внимательно следят.
– Один подкупленный мной служащий в трибунале веры дал знать, что инквизиция собиралась арестовать нас. Мы недолго раздумывали и уехали в тот же вечер и на другой день были уже на границе Швейцарии.
– Неужели и там вы не были в безопасности?
– Разве вы, жертва иезуитов, так мало их знаете? Мы их находили повсюду: как в совете короля французского, так и в консистории Кальвина; как между начальниками лиги, так и между знаменитыми протестантами. Преследователи окружали нас со всех сторон. В Америке испанские колоны напали на нас по приказанию архиепископа, в Англии нас преследовали протестанты, наущенные их священниками; даже в Японии, где мы в последнее время искали убежища, могущество этих людей возбудило против нас предрассудки языческого населения и нас спасло только бегство… И теперь, приехав сюда просить у вас убежища, мы чувствуем некоторый упрек совести, Карло: кто знает, не станем ли мы причиной, что ненависть иезуитов распространится и на ваш дом, который до сих пор они щадили?
Дрожь пробежала по телу эшевена – его действительно мучило подобное предположение. Но, как человек смелый, он, улыбаясь, сказал:
– Здесь совсем другое дело: я эшевен, войска в моем распоряжении, и я могу рассчитывать на всех окружающих. К тому же я буду настороже и, уверяю вас, что тот дьявол, которому удастся поймать меня врасплох, будет очень хитер.
Разговаривая таким образом, они дошли до дома эшевена, где их встретила госпожа Федерика, красивая и важная матрона, очень полная, с не особенно умной физиономией, но зато добрая и ласковая.
Она подошла к путешественникам и приняла их так радушно, что до глубины души тронула изгнанников.
Двое прекрасных ребят, с белокурыми волосами и голубыми глазами, стояли по бокам матери и украшали ее гораздо более, нежели самые редкие драгоценности.
– Вы обладаете настоящим сокровищем, мессир Каролюс, – сказала герцогиня, глядя на счастливое семейство с искренней нежностью.
– И я сумею сберечь его, если понадобится, – сказал эшевен, отвечая улыбкой на комплимент римской аристократки.
День склонялся к вечеру. Оборванный, запыленный худой нищий, с глубоко впавшими глазами, подошел к дому, в котором Каролюс ван Бурен так радушно принял преследуемых орденом иезуитов иностранцев.
Нищий этот был очень стар; ясно видно, что он уже перешагнул восьмидесятилетний возраст. И тем не менее тяжесть лет казалась почти ничтожной в сравнении с теми изменениями, какие произвели в нем болезни и превратности судьбы.
После недолгой ходьбы несчастный старик начинает задыхаться, колени его подгибаются и им овладевает мучительное чувство, чувство физического бессилия, тогда как душа еще сильна и борется. Но усилие духа вскоре преодолевало в нем слабость тела, и старик продолжал идти далее, не отклоняясь ни на одну линию ни вправо, ни влево.
Мы уже раньше указали на цель, к которой он стремился: то был дом Каролюса ван Бурена. Если бы эшевен доброго города Амстердама мог видеть глаза этого таинственного пришельца, пламенный и полный угрозы взгляд, и если бы с прозорливостью, в высшей степени возбужденной страхом, он мог прочесть в уме старого нищего, то ужас его еще более бы усилился и оправдался.
Наконец старик подошел к двери дома Каролюса и нашел там мать семейства, показывающую гостье свой дом. При звуке глухого голоса нищего обе женщины вздрогнули, и герцогиня оглядела проницательным взглядом человека, просившего ради Христа куска хлеба; не то чтобы его голос или вид напоминали ей что-либо, но какой-то непобедимый инстинкт предупреждал ее, что следует остерегаться.
Но вид несчастного, дряхлого старика успокоил ее: как заподозрить врага в этом бедном, умирающем теле, которое, может статься, станет прахом… раньше, нежели наступит завтрашний день.
Какая-то монета переходит из рук госпожи ван Бурен в руку нищего, который благодарит дрожащим голосом и бредет дальше, пошатываясь из стороны в сторону. Но когда женщины не обращают уже на него более внимания, продолжая разговаривать между собой, старик оборачивается и бросает на герцогиню взгляд, которого было бы достаточно и для неопытных глаз, чтобы узнать его. Поэтому-то Каролюс ван Бурен, стоявший настороже, сходит со своего наблюдательного поста, находящегося в столовой, задумчиво шепча про себя: «Это он… это отец Еузебио. Решительно необходимо покончить с ним; этот человек не успокоится, пока не уложит всех нас в землю или сам… туда не отправится».
Ночь окончательно наступила.
Нищий не ушел в Амстердам, чтобы отыскать ночлег, как то можно было предположить, он не воспользовался полученной им монетой, чтобы подкрепить старое свое тело какой-нибудь пищей или отдыхом. Он все еще продолжал кружить вокруг дома эшевена и обходить вокруг него со скоростью, составляющей странный контраст с недавно еще столь немощным и дряхлым его видом. Наконец он находит место, кажущееся ему подходящим; это угол, образуемый выступом стены, находившийся против ярко освещенного окна. Приютившись в этом углу, нищий может явственно слышать все, что происходит в столовой ван Бурена.
В столовой собрались кардинал, герцогиня, жена ван Бурена и двое слуг. Что же касается эшевена, то он ушел на второй этаж под предлогом безотлагательного дела.
Иезуит очень внимательно прислушивается к словам, которыми обмениваются изгнанники, и время от времени его мертвенно бледное лицо освещается мрачной улыбкой. Он уже распростер свои когти над добычей и уже наслаждается, как дикий зверь, упивающийся кровью и живым мясом…
И занятый своей радостью, старик не замечает того, что происходит над ним, он не слышит шума, производимого тяжелой ставней, терпеливо и аккуратно снимаемой с петель…
Вдруг слышится какой-то удар: ставня со страшным грохотом полетела вниз, ударила иезуита по голове, расплющила его и превратила в бесформенную массу окровавленного мяса и раздробленных костей…
Страшный вопль послышался за окном столовой, в которую в эту минуту входил бодрый и улыбающийся ван Бурен. Он схватил свечу и бросился из дома во главе своих домочадцев и гостей.
Крик ужаса вырвался из груди всех присутствующих при виде изуродованного тела.
– Да это сегодняшний нищий! – узнала его жена ван Бурена. – Несчастный! Наша милостыня не принесла ему пользы!..
– Такой старик и умер такой ужасной смертью! – воскликнула герцогиня тоном глубокого сожаления.
Но Каролюс ван Бурен, подойдя к ней, сказал чуть слышно:
– Не жалейте его, герцогиня. Если бы этот несчастный остался жив, то неизвестно, что сталось бы с нами.
– Как?.. Дряхлый старик, которому оставалось уже так мало жить… оборванный незнакомец…
– Если бы у вас достало мужества порыться в этих жалких останках, то вы бы нашли на пальце этого мертвеца маленькое серебряное колечко… кольцо генерала ордена.
Герцогиня в ужасе вскрикнула и быстро отошла, точно этот мертвец мог еще причинить ей какое-нибудь непоправимое несчастье…
Вот чем объясняется причина, по которой кардинал Санта Северина, герцогиня Анна Борджиа и Карло Фаральдо умерли своей смертью, несмотря на то что имели несчастье оскорбить иезуитов. Фаральдо достиг звания бургомистра и умер уже после того, как увидел своего старшего сына эшевеном, миллионером и восьмым сержантом в том самом полку, в котором сам Карло начинал свою карьеру. Этот случай был столь замечателен и необыкновенен, что заслуживает быть отмеченным.
