X. Черный папа
Карло Фаральдо с истинным удовольствием исполнял нетрудные обязанности, наложенные на него саном послушника. Он заботился о нескольких чрезвычайно ценных картинах, принадлежащих иезуитам, должен был каждый день прочитывать несколько отрывков из «Духовных упражнений» святого Игнатия, этой зловещей, изламывающей человеческие мозги машины, изобретенной с таким глубоким знанием дела основателем ордена иезуитов. А также должен был прочитывать в часы, для него наиболее удобные, несколько недлинных молитв; все же остальное время был свободен делать, что ему вздумается.
Венецианец проводил свой досуг, прогуливаясь под высокими деревьями парка, прилегающего к монастырю, и лелеял ту мечту, которая столь сильно повлияла на его молодую жизнь.
Фаральдо полнел, и, хотя это и портило немного элегантность его фигуры, которой он так гордился, тем не менее это указывало на отличные материальные условия, доставляемые орденом своему послушнику.
Действительно, одним из главных правил иезуитского ордена (правило, на которое так жестоко, но без всякого повода, позже нападали янсенисты46) было делать дорогу, ведущую в рай, удобной и приятной для послушников, вместо того чтобы усыпать ее терниями и колючками, как то делают другие ордена.
Молодой человек возмутился только однажды: тогда, когда отец настоятель, желавший приучить его к повиновению, приказал ему оставаться целые два часа, запершись в своей келье и читая «Духовное упражнение».
Венецианец особенно ненавидел это чтение, он с ужасом замечал, что этот мистический трактат оказывал на него пагубное влияние; он боялся поддаться ему и самому сделаться иезуитом.
С другой стороны, нельзя было не читать: двери послушнических келий оставались всегда открытыми, и отцу настоятелю весьма легко было следить за исполнением своих приказаний.
Но когда молодой человек попробовал противодействовать, отец настоятель вежливым, но твердым тоном заявил ему, что его никто не удерживает как пленника и что если он не в состоянии свыкнуться с правилами ордена, то всегда свободен удалиться из монастыря, прибавив, что в таком случае он может вполне располагать тем платьем, драгоценностями и деньгами, которые были на нем при вступлении его в монастырь. Это предложение прозвучало для юноши нешуточной угрозой.
Куда бы он пошел, если бы гостеприимный дом иезуитов запер перед ним двери? А потому он покорился своей судьбе и добросовестно начал раздумывать над книгой Игнатия, а в особенности над тем местом, где тот убеждает верующего считать себя воином Христа.
К тому же (это не должно казаться ни невероятным, ни необъяснимым) молодой человек начал мало-помалу чувствовать, что подпадает под влияние атмосферы, окружающей его в монастыре. Отвращение, которое он поначалу испытывал к монастырской жизни, уже исчезло.
Так как было устранено все раздражающее и задевающее его самолюбие, то его характер смягчился. Он еще не был одним из тех нравственных трупов, которые, по правилам Игнатия, и есть лучшие из его последователей, но он уже становился безразличным человеком, в котором стушевывались прежние впечатления и который, не отдавая себе в этом отчета, все более и более подготовлялся к принятию той окончательной формы, какую его воспитатели сочтут нужным придать ему.
Между прочим, он уже начал интересоваться тем, что происходило в монастыре, несмотря на то, что иезуитское воспитание уже приучило его поднимать глаза только тогда, когда прикажут, и знать только то, что ему позволяли знать.
Таким образом, он очень заинтересовался прибытием в монастырь двух иезуитов, из которых одного он уже видел несколько раз, другого же никогда не видал; но он не выдал ни одним движением мускулов лица своего любопытства.
Первый из этих иезуитов был отец Еузебио, тот испанский монах, который наводил ужас на кардинала Санта Северина; другой был дряхлый старик в совершенно изношенном подряснике, он шел очень медленно, опираясь на посох.
Старик пришел чуть позже отца Еузебио, вошел со смиренным видом, делая все возможное, чтобы не быть замеченным, и ответил глубоким поклоном на поклон привратника.
Настоятель, сидевший в приемной, увидев этого смиренного старика, встал и хотел двинуться ему навстречу. Но взгляд незнакомца заставил его опять сесть, с гордым и равнодушным видом ответить на смиренный поклон бедного старика.
Карло заметил все это и был этим очень смущен.
Он уже достаточно знал обычаи ордена, чтобы догадаться, что преувеличенное смирение незнакомца и притворное равнодушие, выказанное к нему другими, говорили о чрезвычайно высоком сане этого по виду столь ничтожного человека. Юноша убедился бы в справедливости своего заключения, если бы мог присутствовать при разговоре, происходившем в самой маленькой и беднее всех убранной келье монастыря.
Как только отец Еузебио остался наедине с незнакомцем, то быстро схватил левую его руку и смиренно поцеловал надетое на ней простое кольцо. Это кольцо было из филигранного47 серебра и не имело бы никакой ценности в глазах непосвященного, но тем не менее ни у одного государя не нашлось бы в сокровищнице ни одной драгоценности, превосходившей по цене стоимость скромного колечка, надетого на палец старика. Оно служило признаком таинственной и могущественной власти, с которой должны были считаться и монахи; это был скипетр незримого властелина, которого все боялись и который не боялся никого. Словом, это было кольцо генералиссимуса ордена иезуитов. И этот бедный, оборванный, на вид столь презираемый другими иезуитами патер, кланявшийся так смиренно, и был сам великий генералиссимус ордена, преемник Лойолы, черный папа. Правда, другой генерал номинально занимал этот высокий пост. Народ знал ученого и уважаемого теолога, носившего титул генерала ордена и в качестве такового официально сносившегося с папой и с частными лицами, имевшими какие-либо сношения с иезуитами. Но по обычаю ужасного общества настоящим его властелином не был всем известный генерал. Рядом с ним стоял настоящий властелин, тот таинственный socius, существование которого и служило основанием иезуитскому ордену и у которого сосредоточивались все тайны общества. Socius’а знали только очень немногие, главные избиратели, прошедшие уже все градации этого общественного организма и посвященные уже в третьи тайны. Никто, кроме этих олигархов, не имел власти в ордене; из них выбирался товарищ генерала, которому, в сущности, принадлежала вся власть и который был хранителем традиций ордена. Подставной генерал мог быть выбран из иезуитов и не достигших еще высшей градации; в таком случае он не знал своего настоящего властелина и жил, окруженный тайными шпионами, не зная даже, кто такие эти шпионы, повсюду невидимо следившие за ним. Напротив, socius не только должен был быть избран непременно из главных избирателей, но и быть самым старым и осторожным из них, а также обладать большой долей опытности и высоким умом; сверх того, он должен был совершенно слиться с интересами ордена и смотреть на его величие как на свое собственное. Измена или какой-нибудь неосторожный поступок подставного генерала могли нанести обществу только легкий вред; напротив, измена socius’a, их тайного монарха, была бы непоправимо пагубна для общества, так как он знал все тайны ордена и в руках его находилось все, начиная со списка агентов, кончая сокровищами ордена.
Вот чем был этот человек, великий по своему честолюбию, как все сильные натуры, человек, презиравший видимую роскошь, чтобы тем легче сохранить действительную власть, и соглашавшийся ходить согбенным и оборванным на глазах людей, чтобы тем сильнее сознавать всю безграничность своего могущества, когда оставался наедине с собой.
Старик резко прервал изъявления почтения отца Еузебио.
– Итак, – сказал он, – вы говорили с главным кардиналом?..
– Да, я говорил, но с тех пор произошли новые события, которые мне необходимо сообщить вашей святости.
– Вы говорите о процессе Барламакки?..
– Именно так, монсеньор. Приказом кардинала Санта Северина предписано приостановить допросы и велено перевести заключенного в лучшую и более просторную камеру. Такие меры обыкновенно предшествуют скорому освобождению.
– Но по какому же праву Санта Северина отдал такие распоряжения? Ведь он не камерлинг!..
– Вам известно, монсеньор, что, по нашему настоянию, кардинал был выбран генеральным комиссаром в процессе этого нехристя, следовательно, его власть была уже довольно велика и при жизни папы, в настоящее же время, когда папский престол не занят, она стала безгранична. С другой стороны, кардинал Альдобрандини, имеющий как камерлинг папскую власть, пока не избран новый папа, очень близок с кардиналом Санта Северина, на которого он смотрит как на будущего папу.
– Теперь передайте мне ваш разговор с главным кардиналом.
– Он радостно встретил меня, говоря, что наши желания будут исполнены. И прочитал мне имена тридцати восьми кардиналов, обязавшихся подать голос за Санта Северина, так что его немедленное избрание несомненно.
– Кроме этих слов, были еще и доказательства?..
– Из беседы с кардиналом я понял, что, исключая двух неаполитанцев, в которых нельзя быть уверенными до тех пор, пока не состоится голосование, другие обязались действительно. К тому же и тех, что уже приехали, достаточно для первого тура избрания.
– Что вы ему ответили? – спросил старик, окинув иезуита своим мрачным взглядом.
– Я ему ответил, что боюсь, чтобы его усердие не было слишком преждевременно, что нужно было прежде получить инструкции от святого отца, генерала нашего ордена…
На губах иезуита появилась легкая усмешка, когда он услышал этот намек на конституционального владыку, власть которого принадлежала ему.
– Может быть, вы были не правы, поступив таким образом, – сказал старик после короткого размышления. – Эти слова могут внушить некоторое подозрение главному кардиналу, и мы можем встретить серьезные препятствия, когда дело дойдет до настоящих выборов.
– Разве я должен был допустить, чтобы обстоятельства сложились так, что выбор Санта Северина стал бы неизбежен?..
– Еузебио, вы более всех других общих избирателей способствовали тому, чтобы известным образом определить мое поведение относительно Санта Северина. Очень вероятно, что без вас я допустил бы его гибель со всеми его коллекциями, этим последним остатком язычества, которое вместе с Львом X было столь пагубно для католицизма.
– Вы правы, монсеньор, – сказал испанец, покорно опуская голову. – Я был уверен в этом человеке, так как тщательно изучил его; мне казалось трудным заставить его принять бенефицию48, но раз он ее принял, я думал, что он будет принадлежать нам телом и душой.
– И тем не менее вы видите?..
– Повторяю вам, что вы правы. Но хотя я себя и упрекаю в этой ошибке, хотя и говорю, что серьезность поручения, доверенного ему, как первое испытание, послужила, быть может, поводом к возмущению его слабой души, тем не менее мне кажется, что должно иметься какое-нибудь особенное обстоятельство, уничтожившее в глазах Санта Северина важность слова, данного им тому, кто его спас.
– Я знаю это обстоятельство, – холодно сказал старик socius.
– Вы его знаете, монсеньор?.. – воскликнул Еузебио. – И не противоречит целям ордена, чтобы и я его знал?..
– Нисколько… В этом деле, Еузебио, я, естественно, считаю вас ответственным лицом, и, несмотря на вашу ошибку, которую никак нельзя поставить вам в вину, я все же хочу доверить вам дальнейшее ведение этого дела.
Иезуит не мог подавить радостного движения, несмотря на самообладание, которое являлось одним из главнейших качеств его сана.
– Вот что случилось, – прибавил старик, – Санта Северина говорил с умиравшим папой.
– Но Пий Четвертый был нашим приверженцем; он мог дать своему предполагаемому преемнику только благоприятные для нашего ордена советы.
– Вы ошибаетесь, Еузебио, Пий Четвертый не являлся нашим другом, и очень вероятно, что он предостерег своего любимца против предполагаемых поползновений нашего общества.
– Но вся жизнь Пия Четвертого была постоянным доказательством его преданности иезуитам.
– Это потому, что он нас боялся, Еузебио, только потому, что он нас боялся! Пий Четвертый боялся всего; боялся быть обеспокоен посреди своего мирного отдохновения, боялся ссор и неприятностей, которые могли произойти вокруг его престола, в среде его кардиналов. Но больше всего он боялся быть отравленным!..
И старик с каким-то странным выражением посмотрел в лицо отца Еузебио.
– Нелепый страх, – сказал общий избиратель, чтобы сказать что-нибудь.
– Без сомнения, Еузебио. Хотя и случается, что общество считает необходимым ускорить действие природы на некоторые препятствия, встречаемые им на пути, но в этом не было необходимости относительно Пия. Факт, что он постоянно дрожал за свою жизнь, что поэтому он выказывал любовь к нашему ордену, которая на самом деле была чистейшей ненавистью.
– Это не важно! – задумчиво прошептал Еузебио. – Папа, который повиновался бы нам вследствие любви или страха, стал бы во всяком случае драгоценным орудием…
– Я согласен с этим; но Санта Северина не такой человек, чтобы им можно было овладеть посредством страха. Вы сами говорили, что самая большая трудность состояла в том, чтобы заставить его взять бенефицию, так как его душа высокомерна, а гордость велика.
– И все-таки его неблагодарность доказывает низость и подлость его характера! – воскликнул испанец, не склонный простить Санта Северина того, что тот разрушил построенное им здание.
– Почему же? Хоть он и считал себя обязанным быть нам благодарным, но чувство благодарности, питаемое им к Пию Четвертому, его благодетелю, всегда преобладало в нем. На смертном одре Пий Четвертый, облеченный торжественным величием последних минут жизни, не мог не произвести на него неотразимого впечатления, когда высказал ему свою последнюю волю и научил его, как избавиться от обязательства по отношению к нам, заплатив свой долг… Немудрено, что Санта Северина между двумя обязанностями избрал наиболее благородную и высокую. Где же вы тут находите низость и подлость?
– Значит, мы побеждены! – прошептал Еузебио, ударив себя по лбу. – Такой прекрасный план, подготовленный с таким знанием людей, с такой заботливостью по отношению ко всем частностям…
– Исключая одной только, Еузебио. Зачем вы допустили кардинала к смертному одру папы?!
– Монсеньор… я не думал… я не мог себе представить, что чувства Пия…
– Вот в чем ваша ошибка, Еузебио! Не будь этой торжественной сцены и огромного значения слов умирающего, Санта Северина считал бы себя обязанным исполнить свои обязательства по отношению к нам, и ваш план, который, нужно сознаться, был составлен совсем недурно, удался бы вполне.
– Столько бесполезных издержек! – прошептал иезуит.
– Об этом не заботьтесь! Я думаю, что одним из первых распоряжений нового папы, если только кардинал сделается им, станет возмещение нам всех убытков. Но нужно рассудить, стоит ли выданная сумма того, чтобы допустить до возведения в папское достоинство нашего врага, врага самого коварного, так как он был одним из наших слуг.
– Что же делать? – воскликнул иезуит, ломая себе руки в припадке полного отчаяния. – Кардиналы уже обещали, партия подготовлена, народное возбуждение, внушенное нами, достигло высшей степени, избрание другого папы было бы небезопасно…
– Действительно, обстоятельство это весьма важно, – медленно проговорил глава иезуитов, пристально глядя в глаза отца Еузебио. – Этот человек поставлен нами столь высоко, что столкнуть его с этой высоты может только Сам Господь.
– Господь не совершит для нас чуда, – сказал отец Еузебио с недоверчивым видом.
– Чуда?.. Мы не нуждаемся в чем-либо таком, что нарушало бы или останавливало естественные законы природы. Например, разве было бы что-либо противоестественное в том, что человек, еще молодой и вполне здоровый, внезапно умер бы от припадков какой-либо непредвиденной болезни?..
– Нет, такого рода случаи бывали не раз, – отвечал Еузебио слегка изменившимся голосом.
– Тогда никто не увидит в этом чуда, – прибавил старик. – Профаны, не знающие, какие важные интересы бывают иногда скомпрометированы существованием какого-нибудь… препятствия… не знают также, что на самом деле Провидение прекратило это неудобное существование…
– Монсеньор, – решительно сказал испанец, – я буду молиться… молиться усердно… чтобы Господу угодно было избавить орден от этих препятствий. Но не совершу ли я греха тем, что возжелаю зла моему ближнему?
Генерал пожал плечами.
– Что вы называете злом? – сказал он спокойно. – То, что сделано с целью помешать злу, становится уже благом… Если смерть одного человека нужна для возвеличивания славы Божией, эта смерть уже не есть зло, а благо… не считая того, что иногда, умирая в мире с Господом и в молодых еще годах, этот человек спасается от опасностей, которым бы он, без сомнения, подвергся по ухищрениям дьявола…
– В таком случае, монсеньор, я буду молиться, – сказал Еузебио, – и надеюсь, что Господь услышит мою молитву. Но чтобы быть более уверенным в том, что Бог исполнит ее, хорошо было бы, чтобы ваша эминенция дозволила и мне присоединить к моим молитвам другую особу…
– Другую особу!.. Но кого же?..
– Герцогиню Анну Борджиа.
Глаза socius’a странно засверкали.
– Вы истинный сын незабвенного Игнатия, – сказал он. – И когда Бог призовет меня к себе, я надеюсь, что наши братья признают вас наиболее достойным быть моим преемником.
– Не говорите этого, монсеньор!.. – воскликнул глубоко взволнованный отец Еузебио. – Вы слишком нужны, и доверие, которым вы меня удостаиваете, доставляет мне так много счастья, что я не ищу и не желаю ничего иного в жизни.
– Должности, подобные нашим, не доставляют счастья, напротив, они налагают на нас весьма тяжелые обязанности, и никто не имеет права отказываться от них или желать их. Итак, что касается другого… вы меня поняли.
Генерал протянул руку, и Еузебио поцеловал ее в порыве почтительной нежности. Пусть не думают, что эти два монаха лицемерили, выказывая друг другу взаимную любовь и уважение; в их отношениях не было ни капли того лицемерия, которое составляет их силу в обыденной жизни. Они и в самом деле были искренни.
Оба они принадлежали к числу рафинированных злодеев, изобретших целый ряд софизмов, чтобы с чистой совестью оправдывать все преступления, которые они считают нужным совершить в том случае, когда эти преступления по крайней мере нужны для общей цели, которая и оправдывает в их глазах все средства.
Например, отец Еузебио, который скорее бы умер от голода, чем тронул хотя одну мелкую монету, принадлежащую другому, нисколько не стеснялся обманывать раскаивающихся умирающих, с целью заставить их сделать завещание в пользу иезуитов. Самое бессовестное мошенничество, совершенное в интересах ордена, казалось ему столь же достойным похвалы, сколь достойно порицания было бы всякое мошенничество, совершаемое ради своих собственных интересов.
Также и генерал ордена, человек святой жизни, не имевший никаких связей с материальным миром (у него не было семьи), стоявший уже одной ногой в гробу, человек, который счел бы своей обязанностью ополчиться как грозной проповедью, так и всем авторитетом своей могущественной власти против каждого, кто бы решился покуситься на жизнь христианина, тем не менее совершенно хладнокровно и с чистой совестью рассуждал о насильственной смерти одного из наиболее уважаемых и праведных духовных лиц, о смерти человека, долженствующего через несколько дней быть возведенным, с согласия отцов церкви, в сан наместника Христа.
Итак, мысль о подобном преступлении, способная ужаснуть даже людей развращенных, нисколько не возмущала совести обоих иезуитов. Им удалось убедить себя, что они делали все это во славу Божию, что, следовательно, во всех их поступках не могло быть никакого преступления. Так как при этом каждый из них понимал, какую громадную пользу приносят они общему делу, то понятно, что они любили и уважали друг друга. Еузебио почитал в старике могучий ум, поднявший орден иезуитов в продолжение своего таинственного двадцатилетнего правления на недосягаемую высоту. Что же касается генерала, то он ценил в Еузебио терпеливую волю, решительность, смелость, доходившую до способности сделаться мучеником, и его обширный ум. Он с удовлетворением думал, что после его смерти орден найдет в Еузебио плечи, способные сдержать столь громадную тяжесть, как управление всем католическим миром.
Это извращение не только инстинктов, но и ума, было глубоко и искусно рассчитанным делом рук Игнатия Лойолы. Его полурелигиозные, полумистические учения, замечательно искусно составленные и сообразующиеся со способностью духа к восприятию их, представляют собой квинтэссенцию иезуитского ордена. Они служат объяснением и причиной его побед и поражений. Учения эти, распространившиеся в то время, когда невежество и суеверие царили над миром, рухнули, как только образование и знание распространились в нем. Теперь же, когда папой Львом XIII49 возвращены все старинные права иезуитам, они снова начали действовать.
Будьте настороже, господа либералы!
