Глава вторая. Лжедимитрий в Москве
Царствование Лжедимитрия. – Приезд государыни Марфы Феодоровны в Москву. – Юродивая. – Князь Василий Иванович Шуйский. – Марина Мнишек. – Опять юродивая. – Ее предсказания.
Наконец Лжедимитрий был в Москве, на престоле законных государей. БÓльшая половина верила выдуманной им сказке, будто бы он особенным случаем спасся от рук подкупленных Годуновым убийц, верила тому, что он есть истинный сын Иоанна Грозного. Некоторые сомневались в том; немногие знали, кто именно сидит на престоле, но никто не изъявлял мыслей своих вслух; Москва была уже свидетельницей безначалия, святая Русь претерпела много бедствий от иноземцев в то время, когда колебался престол ужасами междоусобия, и Москва повиновалась Лжедимитрию, и Русь молчала. Легко бы могло статься, что Лжедимитрий упрочил за собою престол, если бы умел или, лучше сказать, старался приобрести доверие и заслужить любовь народа русского. Но судьбы Всевышнего неисповедимы! Провидение бдило над нашим благословенным отечеством, и пославши в лице Самозванца предкам нашим наказание, уже приготовляло месть свою извергу, дерзнувшему принять имя венценосного мученика и бразды правления над святым царством: Самозванец, облагодетельствованный королем польским Сигизмундом и его вельможами, обязанный им своим необыкновенным возвышением, втайне дал королю, вельможам и иезуитам обещание ввести в России католическую веру, уступить Польше некоторые города, и в залог такого обещания предложил свою руку дочери сендомирского воеводы Мнишка – Марине. Вскоре по приезде Самозванца в Москву в Кремле открылся польский костел: иезуиты открыто проповедовали свое учение, носился слух, что сам Лжедимитрий держится латинской веры; это подтверждалось тем, что он носил польское платье, не ходил в русскую церковь, любил музыку, танцы и псовую охоту, обращался ласково с иноземцами, предпочитал поляков русским, прощал первым все их проступки и сквозь пальцы смотрел на их неистовства… Вот обстоятельства, которыми он возбудил против себя негодование москвичей: искра тлела, но таилась еще, ожидая ветра, – рано ли, поздно ли – пожар должен был вспыхнуть…
Москва готовилась к какому-то торжеству; на улицах и в Кремле было расставлено русское войско в парадных кафтанах и воины немецкой дружины в богатом вооружении с серебряными секирами. Толпы народа помещались за воинами. Все ожидали с нетерпением, пока начнется поезд из дворца. Это была встреча, приготовленная царице Марфе Феодоровне, матери царевича Димитрия, которая жила в заточении и, из Марии переименованная именем Марфы, влачила дни одинокой жизни в горести и скуке. Самозванец, желавший придать больше правдоподобия своей выдумке, как свидетельствуют некоторые, посылал своих приближенных людей в место заточения царицы с тайным поручением предложить ей возвращение в Москву и жизнь, свойственную матери русского государя, на том единственном условии, что она согласится торжественно признать его своим сыном. Последствия доказали, что предприятие Лжедимитрия удалось, хотя потом царица столь же торжественно отреклась от него, объясняя, что вынуждена была к подобному поступку своим горестным положением и страхом. Будем ли упрекать мы несчастную страдалицу в потворстве Самозванцу, зная все злоключения ее горестной жизни и принимая во внимание то обстоятельство, что ей уже ничего не оставалось делать в то время, когда вся Россия признала Лжедимитрия царем своим, или признать его сыном, или впасть еще в бÓльшее несчастие, которое бы неминуемо могло ее постигнуть, если бы она решилась изобличить обманщика?..
Поезд начался. Впереди ехал на белом, отличном коне Лжедимитрий, в польском кафтане голубого цвета, обложенном золотыми шнурами, наподобие венгерки; золотая ногайская сабля, с рукоятью, осыпанною дорогими каменьями, висела при бедре; желтые, с загнутыми носками, сапоги были окованы золотом, на голове у него была четырехугольная польская шапка, опушенная соболем и украшенная бриллиантовым пером, на плечах висела алая бархатная мантия, подбитая горностаем. По правую сторону Самозванца ехали боярин Петр Басманов и надворный подскарбий Афанасий Власьев; по левую – несколько польских панов. Поезд заключали польские латники с барсовыми на плечах шкурами, которые заменяли мантии и были украшены огромными крыльями, и взвод немецкой дружины… Самозванец, проезжая по улицам, приветливо кланялся народу, войска отдавали ему честь, роговая музыка гремела, и раздавались крики: «Да здравствует государь наш и царь Димитрий Иванович всея Русии на многия лета!»
Вскоре с противоположной стороны показалась золотая карета, также сопровождаемая почетною дружиною, – в ней сидела царица Марфа Феодоровна. Увидавши поезд, Лжедимитрий соскочил с коня, все последовали его примеру и отправились пешком навстречу приехавшей государыне… Карета остановилась. Самозванец подошел один и долго, очень долго говорил с царицею так тихо, что никто не мог расслышать слов его. Потом карета затворилась, поезд двинулся, и Лжедимитрий шел пешком около окна кареты.
Вдруг сквозь народную толпу прорвалась юродивая и подбежала к карете:
– Здорово, матушка-царица! – вскричала она. – Сколько лет, сколько зим не видала я твоих ясных очей! Ты уж чай и забыла бедную Агафью, да и немудрено! Много утекло воды с тех пор, как ты уехала из Углича; устарела и ты, моя голубушка! И то сказать, монастырская жизнь не царской чета, – испостишься как раз. Ну да слава Тебе, Господи, вот и опять начинаешь жить по-прежнему, едешь себе в золотой карете, а царь идет около пешочком. Только воля твоя, – прибавила Агафья вполголоса, так что только царица и Лжедимитрий могли слышать слова ее, – воля твоя, а этот сынок не похож на того, что лежал у тебя на руках и трепетал как голубь… Тебе, государыня, нельзя ошибиться, сердце родительское тотчас скажет – сын ли твой встречает тебя или нет, смотри не ответь Господу Богу!
Царица не отвечала ни слова. Лжедимитрий бросил юродивой две золотые монеты и проговорил вполголоса:
– На, возьми, Агафья, и ступай туда, куда идешь, да больше молчи, а что знаешь – то знай про себя!..
Юродивая подняла деньги и отвечала также тихо:
– Не бойся, Григорьюшко, я не проболтнуся, не мое дело! Сам ты не войди во искушение, прощай!
Юродивая скрылась…
Процессия кончилась. Боярин и князь Василий Иванович Шуйский возвращался из дворца домой. С Шуйским вместе шел московский дворянин Валуев. Они вели вполголоса речь между собою:
– Чудеса из чудес, – говорил Валуев, – не вчера ли ты уверял нас, Василий Иванович, что на престоле Святой Руси сидит самозванец, мы тебе и поверили. Глядь, ныне сама царица встретила его как сына, а когда приехали к Вознесенскому монастырю, так она упала ему на грудь да и почала жалостно плакать, всех нас в слезы привела. Воля твоя, князь, а я хоть и на попятную, так в ту же пору…
– Велико дело, – отвечал князь, улыбнувшись, – что царица признала его своим сыном. Есть русская глупая пословица, что нужда заставит калачи есть; пойдем ко мне, соберутся все наши, и я растолкую вам все как следует. Нет, мой любезный, рано ли, поздно ли, а пожар разгорится: ныне ли, завтра ли, а Самозванцу не бывать на Руси, не сидеть долго на престоле царском и нам, коренным русским боярам, – не изгибаться пред расстригою!..
Так разговаривали приятели и поворотили в ворота дома, принадлежащего князю Шуйскому.
Вскоре за въездом царицы начались приготовления к принятию обрученной невесты Лжедимитрия, дочери Сендомирского воеводы. К сожалению, нареченный тесть русского царя не слишком спешил к месту назначения, беспрестанно останавливался, жил роскошно в городах, через которые проезжал, и беспрерывно требовал от будущего зятя денег. Наконец Марина прибыла в Москву, и вскоре совершено было бракосочетание.
Марина сидела в своем тереме вместе с любимицею – панною Юзефиною. Обе они, от нечего делать, перекатывали крупный жемчуг, который стоял перед ними в золотой чаше.
– Чудное дело, государыня, – начала Юзефина после долговременной паузы, – чудное дело! В Польше бывало на любом бале стÓит посмотреть на панну Марину: красива, весела, как птичка; а теперь – сделавшись царицею обширного царства – она как будто променяла веселость свою на венец; пропал румянец, который мог бы поспорить с любою розою… вот и вздох, еще другой!.. Недаром, знать, говорит наша пословица, что слава и почести, груды золота и царский венец не милы без милого!..
– Ах, Юзефина! – отвечала царица, вздохнувши. – Зачем ты растравляешь раны бедного сердца? Прошедшее невозвратно, моя милая, а будущее мрачно и неизвестно!..
– Будущее, государыня? – спросила Юзефина с удивлением. – Что вы хотели сказать этим? Разве будущее может грозить супруге царя русского, великого Димитрия?
– Царя русского! Великого Димитрия! – повторила Марина в раздумье. – Великого Димитрия! Если бы знали люди, как велик этот Димитрий, если бы знали они, что Димитрий, сидящий теперь на престоле русском, так же далек от царского происхождения, как земля далека от неба, если бы наконец они были уверены, подобно мне, что в муже моем, пред которым теперь все преклоняют колена, не течет кровь даже и польского дворянина!.. – Юзефина с удивлением слушала слова Марины, которая, придя в себя и желая избежать любопытства своей фаворитки, посмотрела в окно и сказала: – Посмотрите, панна, кто это стоит там, пред дворцом – вот эта женщина?
Юзефина в свою очередь поглядела в окно и отвечала:
– А! Я знаю, это сумасшедшая, которую москали называют юродивой; говорят, она очень удачно предсказывает будущее, да я этому не верю! He прикажете ли позвать ее, государыня? Это очень любопытно!..
– Пожалуй! Позовите! – отвечала Марина в раздумье.
Юзефина вышла и чрез несколько минут опять возвратилась, за нею вошла Агафья и, поклонившись царице, остановилась в углу.
– Ну, что ты мне скажешь? – спросила Марина, подавая ей золотую монету.
– Да что мне сказать тебе, государыня, разве русскую пословицу, что чрез золото льются слезы. Говорят, ты у себя, за морем, была чудо-красавица, и дородная, и румяная, а теперь смотри-ка, – что ты стала, ведь краше тебя в гроб кладут. Ты думаешь хлеб есть, а хлеб тебя ест!
Марина и Юзефина значительно переглянулись.
– Я слышала, – возразила первая, – что ты умеешь предсказывать будущее и узнавать прошедшее, – расскажи же мне, отчего я худею, чем я больна.
Юродивая улыбнулась:
– Тут не нужно быть колдуньей, чтобы сказать причину твоего горя; вот она в двух словах. В Польше ты любила человека и человек тебя любил; здесь ты полюбила золото, славу, почести, – и они не греют твоего сердца, так и выходит, матушка-царица, что ты променяла кукушку на ястреба. И об этом скучаешь!
Марина снова бросила значительный взгляд на свою фаворитку.
– Вот тебе еще денежка, скажи мне, что ожидает царя, моего мужа? Будет ли он счастлив?
– Что ожидает? Будет ли счастлив? – повторила Агафья. – А мне как знать то, что известно одному Богу? Эх! Матушка-царица! Царством править не кануны в монастыре петь, не на коне гарцевать, не плясать по-басурмански под проклятые волынки. Царь Борис Феодорыч не ему был чета, да и тот скорехонько Богу душу отдал. Прислушивайся, матушка-царица, чаще к звуку царя-колокола, того и гляди зазвонят, Москва всполошится, колокол замолкнет, и царь Димитрий прикусит язычок; берегись, матушка, будь наготове.
Марина задумалась, желая разгадать таинственные слова юродивой; между тем Юзефина обратилась к Агафье.
– Ну! А мне что ты скажешь? – спросила она.
– Да что тебе сказать? – отвечала юродивая. – В Польше жить привольнее: сюда ехала, не пришлось бы скоро опять отправиться на своих двоих; вырежь, голубушка, зараньше для дороги дубиночку!..