Часть первая
Глава первая. Замыслы Годунова
Юродивая в тереме Годунова. – Тайное совещание. – Дьяк Михайло Битяговский. – Царевич, Богом спасаемый. – Яд не действует. – Страшный замысел.
Было около полудня. Боярин Борис Феодорович Годунов возвращался из дворца. Подошедши к своему дому, он набожно помолился на все стороны и уже начал взбираться на высокое крыльцо, как позади его раздался женский голос: «Здорово, боярин!» Годунов обернулся и увидал женщину лет сорока, высокого роста, с желтым, истомленным лицом и впалыми глазами, на устах которой блуждала какая-то неопределенная улыбка. Она была одета в черный поношенный сарафан, такого же цвета повязка покрывала ее голову; но в одежде ее была заметна особенная странность и небрежность.
– Здорово, боярин! – повторила она, подходя ближе к Борису. – Как живешь-можешь? Углицкие тебе кланяются…
– Здравствуй, Агафьюшка! – отвечал Годунов ласково и приподнявши шапку. – Давно ли из Углича?..
– Недавно, родимый, недавно! Почесь что только ввалилась в Москву, да и поспешила к благодетелю; весточка есть…
Борис подал знак, чтобы она молчала и следовала за ним. Вошедши в свой рабочий терем, Борис тщательно запер дверь и, опустившись в кресло, обитое малиновым бархатом, обратился к незнакомке, которая почтительно стояла перед ним.
– Теперь говори, Агафья, – сказал Годунов, склонивши голову на руку и облокотясь об стол, подле которого сидел, – теперь говори! А вперед будь осторожнее и не начинай на улице такой речи, которую должно вести за замком…
– Ладно, боярин, – отвечала Агафья, поклонившись. – Вперед будем учиться у твоей милости хитрости, уму и разуму, а на былом не взыщи: ведь мы, угличане, не вам, москвичам, чета; в нашу душу смотрись как в матушку Волгу, а в вашей, как в Неглинке, и ворон не увидит, как он черен… – Говоря эти слова, незнакомка значительно улыбнулась.
– Полно, Агафьюшка, говорить речи праздные, – молвил Годунов, – скажи лучше, что нового в Угличе?.. Что царевич?..
– Слава тебе господи, живет и здравствует! – отвечала Агафья.
– Стало быть, мое приказание не было исполнено? – спросил Борис снова, нахмуривши брови…
– А кто их ведает! Говорят, что трудились, да ведь ты то подумай, Федорыч, что Господь хранит всякого неповинного, а выше Бога, не взыщи, никто не будет, и влас с главы без воли Его не погибнет…
В это время кто-то сильно постучал в дверь. Борис вздрогнул, но, тотчас же оправившись от испуга, встал с своего места и, подошедши к двери и не отпирая, спросил вполголоса:
– Кто там?
– Приезжий из Углича дьяк пришел и неотступно желает бить челом твоей милости; прикажешь ли впустить, боярин? – отвечал из-за дверей голос.
Борис улыбнулся, взглянул на Агафью и молвил:
– Гости за гостями и всё углицкие; верно Битяговский!.. Позови его! – прибавил Годунов и, щелкнувши ключом, возвратился на свое место. Лишь только он уселся, как дверь отворилась и вошел мужчина высокого роста, пожилых уже лет, свирепого и ужасного вида. Рыжие волосы на голове и бороде, испещренные предательскою сединою, при первом взгляде на вошедшего могли бы напоминать каждому страшного духа тьмы, присланного из ада на землю для исполнения какого-нибудь бесчеловечного предприятия, а серые глаза, подернутые туманною оболочкою и находившиеся в беспрерывном движении, ясно говорили, что это злодей, для которого нет ничего священного: таков был дьяк Михайло Битяговский.
Сделавши несколько поклонов перед иконою, висевшею в переднем углу, Битяговский отвесил чуть не земное почтение Годунову и потом, обратившись к Агафье, сказал:
– А! Юродивая, уж ты здесь! Скоренько залетела, за тобою не успеешь…
– He взыщи, Мишенька! – отвечала Агафья, улыбнувшись. – Что тебе дивиться, ведь наше дело не боярское: нет пуховой перинки, не на чем нежиться лишний часок, нет дорогого убранства, не во что рядиться до полудня. – «Лег – свернулся, встал – стряхнулся», – говорит пословица. Вот и успела раньше тебя принести Федорычу от углицких поклон.
Борису, по-видимому, наскучила двусмысленная болтовня юродивой, и он, чтобы прервать ее речь, обратился к Битяговскому с вопросом:
– Что нового, Михайла, как поживают наши углицкие?
– Слава богу, боярин, – отвечал Битяговский, – твоими молитвами и попечениями здравствуют себе… Царица Мария Феодоровна любуется своим сынком-царевичем, родня ее – бояре Нагие с утра до ночи бражничают, а царевич Димитрий Иоаннович цветет, что твой маков цвет, и красив, и умен… да! умен так, – прибавил Битяговский помолчавши, – что и сказать нельзя. Коли прикажешь, боярин, так я расскажу тебе про его забавы, хоть про одну примерно…
На лице Годунова явно блеснуло нетерпение, но Битяговский, как будто не замечая того, продолжал:
– Мне рассказывала про это мамка его, боярыня Волохова; однажды, Великим постом в нынешнем году, царевич вышел с своими товарищами, боярскими детьми, на задний двор гулять и тешиться, велел им из снегу, который еще не стаял, наделать столбиков, и столбики те похожи были на образ человеческий; один из этих столбиков был выше всех и стоял на месте почетном. Вот, как все было готово, он и давай их косить деревянным мечом, кому отсечет руку, да примолвит: «вот тебе, боярин Клешня, – будь вперед умнее»; другого проколет насквозь, да закричит: «вот и тебе, князь Шуйский, – не хитри!..» наконец подошел к столбику, что был выше всех, отхватил совсем прочь голову, сам захохотал и проговорил: «и твоя денежка не щербата, Борис Годунов, ты всех выше, тебе и подарок почетнее!..» Потом царевич бросил свой меч и побежал в хоромы, приговаривая: «так им будет в мое царствование!..» Умен, так умен, что и сказать нельзя!..
Битяговский замолчал и украдкой взглянул на Бориса. Лицо Годунова пылало, грудь волновалась…
– И это так действительно было? – спросил Борис, мрачно взглянувши на дьяка.
– Боярыня Волохова меня заверила… – отвечал Битяговский,
– Так-то вы исполняете мои поручения! – вскричал Годунов, вскочивши со своего места. – Вы все готовы продать душу свою на вес золота, вы никак не прочь от моих милостей, наград и почестей… Вы все обещаете исполнить, да только на словах. Говори, почему не исполнено мое приказание, разве я не дал вам верного средства?.. – Битяговский испугался и сделал несколько шагов назад.
– He гневись, боярин, – проговорил он робко, – прежде изволь выслушать; по твоему приказанию я изыскивал все средства, чтобы привести умысел наш в исполнение, – ведь ты сам настрого запретил мне показываться без особенной надобности во дворце: вот я и действовал стороною. Боярыня Волохова взялась угодить тебе, подговорила поваренка, и раза три подмешивали яд… то есть твое снадобьице, боярин, в яства царевичевы…
– Ну что же далее? – спросил Годунов с нетерпением.
– Яд не подействовал! – отвечал Битяговский, пожимая плечами.
– Ты лжешь, бездельник! – вскричал Борис, подходя к дьяку. – Ты лжешь…
– Сними с меня голову, боярин, если я сказал хоть одно неправое слово, – отвечал сей последний хладнокровно.
Годунов задумался и снова опустился в бархатное кресло. Несколько минут продолжалось молчание.
– He действует, яд не действует… – проговорил наконец Борис в раздумье. – Чудное дело!.. Послушай, Михайло, – прибавил он наконец, взглянувши пристально на дьяка, – не знаешь ли ты средства вернее… которое бы подействовало… ты меня понимаешь?.. Такое средство, на которое бы никакой заговор…
Битяговский, не давши Годунову докончить речи, улыбнулся и сделал рукою знак, от которого волосы у хитрого боярина стали дыбом…
– Убийство, – вскричал он, – открытое убийство!
– Михайла, только один демон мог внушить тебе эти мысли…
Битяговский снова улыбнулся и отвечал хладнокровно:
– Других средств не остается, боярин… твердая рука, которая не даст промаха, и острый нож… решат всё дело, скорее белого порошка твоего…
Годунов снова содрогнулся.
– Ужасный замысел! – сказал он в раздумье. – Но я согласен: скажи мне, кто в состоянии исполнить его?..
– Мало ли людей, боярин, разве ты не имеешь в Угличе приверженцев?.. – отвечал дьяк. – Положись во всем на меня, я, по милости твоей, живу там безвыездно, управляю земскими делами, и поверь, не буду дремать… Твоя польза для меня всего дороже. Да! Боярин, если задрожит рука другого, то не дрогнет рука Битяговского…
– Смотри не промахнись, Михайлушко! – раздалось вдруг в углу светлицы.
Борис и Битяговский вздрогнули и побледнели, как преступники, уличенные в злодеянии.
Годунов первый пришел в себя и, грозно взглянувши на Агафью, которая стояла смиренно и, потупивши глаза, перебирала в руках длинные четки, сказал:
– Что ты тут бормочешь, сумасшедшая? Непригоже, Агафья, подслушивать чужие речи!..
Агафья низко поклонилась:
– Слушаю, боярин, да исполнить приказ твой трудно: рада бы не слушать, а слова твои сами в уши напрашиваются. Давно, Федорыч, обещал ты подарить Агафье сережки, вот теперь бы кстати, завесь дуре уши золотом – ничего не услышит, право так, не погневись, родимый!
Борис улыбнулся:
– За золотыми серьгами дела не станет: вот тебе, Агафья, возьми, да смотри же употреби эти деньги на то, для чего просила, и чтобы ты никогда ничего не слыхала, а если что и слышала – постарайся забыть! Теперь прощай, ступай с Богом, помни одно: никому ни слова, ни здесь, ни в Угличе!
Годунов подал юродивой серебряную монету и сделал знак, чтобы она вышла.
Юродивая взяла монету, поклонилась и сказала:
– Будь покоен, Федорыч, я молчалива и лишнего словечка не вымолвлю, а не то ты, пожалуй, велишь Михайлушке и мне отрезать язык; есть, боярин, другая свидетельница, ее не испугаешь ножом и не подкупишь деньгами: эту свидетельницу зовут совестью; куды она, голубушка, неугомонна! Расходится, так и не уймешь!
Борис с негодованием вскочил с места, но юродивой уже не было.
– Успокойся, боярин, – заметил Битяговский, – я хорошо знаю эту юродивую, она живет в Угличе, у меня в доме; язык ее правда остер как нож, но верь мне, что она нас не выдаст.
– Положим так, – заметил Годунов, – я верю словам твоим, но осторожность и тайна должны быть первыми условиями наших замыслов…
Долго еще совещались злоумышленники на жизнь невинного младенца; наконец Битяговский вышел осторожно из дома боярина Годунова и скрылся…