Глава вторая. Роковое совещание
Дворец царевича в Угличе. – Царица Мария Феодоровна. – Царевич Димитрий. – Опять юродивая. – Ее таинственные предсказания. – Боярыня Волохова. – Тайное совещание злодеев.
Еще и по сие время любители отечественной старины могут видеть в Ярославской губернии, в уездном городе Угличе, дворец, в котором некогда жил царственный юноша, сын Грозного Иоанна, падший под ударом проклинаемого всем народом русским убийцы, и причтенный к лику святых мучеников. Этот дворец Димитрия царевича, любопытный и редкий памятник нашей истории, уцелел до сих пор, хотя и не в первобытном виде своем. Он переделан и поновлен внутри, вероятно потому, что от него остались одни стены; впрочем, наружность его кажется такова же, как и была, кроме решетки, которою ныне он обнесен и которой в то время не было; впрочем, смотря на его мрачный вид, на высокое крытое крыльцо, вы немедленно переноситесь мысленно во времена минувшие; неподалеку от дворца взор ваш встречает соборную церковь и ту невысокую готическую колокольню, на которой некогда раздавался набат, и… горестная картина убиения царственного младенца, как будто происходя пред вами, вырывает из русского сердца горячую слезу воспоминания и проклятие на главы убийц, обагривших нечестивые руки свои в святой крови венценосного праведника.
Царица Мария Феодоровна сидела в своей образной светлице, у разноцветного окна и любовалась своим ненаглядным сыном, царевичем Димитрием, который, опустивши ангельскую голову свою на колени матери, нежно ласкался к царственной родительнице и время от времени отвечал на ее вопросы. Несколько времени продолжалась эта невыразимая семейственная беседа; наконец царица задумалась и, разбирая в задумчивости шелк нежных кудрей Димитрия, вздохнула; взор ее наполнился слезами… Царевич тотчас это заметил:
– Опять вздохи, опять слезы, родимая моя! – сказал он, осыпая поцелуями руки матери. – Да когда же этому будет конец?.. Скажи мне, родная, о чем грустишь ты? Или какое предчувствие тревожит тебя? Готовится ли нам какое несчастие? Расскажи, поведай мне, матушка-царица?..
Мария Феодоровна прижала сына к груди своей и отвечала:
– Прошедшее, сын мой, прошедшее… напоминая мне былое счастье, невольно иногда тревожит меня и в самом уединении…
– Прошедшее! – вскричал царевич, отступивши на несколько шагов от родительницы. – Прошедшее! Всегда так говоришь ты, моя ненаглядная! Да что же это за прошедшее? Разве ты в силах воротить его своими слезами?.. Если ты плачешь о покойном государе – моем родителе, то зачем тебе скрывать свою горесть? Раздели ее вместе со мною, с твоим сыном, и я так же, как ты, наплачусь досыта? – Царевич зарыдал, но вскоре опомнился, быстро отер слезы и продолжал: – Если же помыслы о минувших днях царственного величия смущают дух твой, матушка-царица, то вспомни, государыня, что для тебя не закрыты двери дворца царского и что на престоле царства Русского сидит старший брат мой!..
– Да кто правит-то царством Русским? – раздался вдруг голос; в это же время дверь отворилась и Агафья предстала пред изумленною царицею… – Сокол ты мой ясный! – продолжала она, обращаясь к царевичу. – На престоле царства Русского сидит твой старший брат, но правят царством пять его пестунов23; а ведь они себе на уме! Бояре народ хитрый, умеют в мутной воде ловить рыбу; государь Феодор Иоаннович, – дай ему Господи много лет здравствовать! – любит Бога паче главы; править царством – дело великое: он, мой батюшка, пойдет в храм Божий, судить да рядить укажет пестунам – они и начнут вертеть по-своему… особливо Борис Федорыч Годунов, куда на всё мастер… жаль только голубчика, того и гляди ослепнет…
– Что ты говоришь, Агафьюшка? – спросил царевич с участием. – Боярин Годунов ослепнет?.. Отчею же это?
– А вот отчего, ненаглядный мой, – отвечала юродивая. – Случалось тебе в светлый, ясный день взглянуть на солнышко, – куды как тяжело глазам! Взглянешь да и отвернешься, – да ведь это одна минута, а у боярина Годунова – Мономахов венец всегда перед глазами, глядит на него, мой сердечный, середи дня, бредит во сне… того и гляди ослепнет!..
Царица пристально посмотрела на юродивую.
– Твои слова загадочны, Агафьюшка, – молвила она, – но я не советовала бы тебе говорить такие речи вслух, а царевичу внушать такие мысля я тебе запрещаю!..
Агафья низко поклонилась.
– Прости, государыня! – сказала она. – Язык мой – мне враг, остер он, матушка царица, да всё не столько, как нож в руке подкупного убийцы: словом не убьешь, моя голубушка!.. Еще скажу тебе пример, государыня, коли собака брехает – не бойся ее, она и рвет и мечет, а не укусит; бойся той собаки, что молча бросается!.. Вот ты то рассуди, кто кроме Агафьи так смело станет говорить тебе, все кланяются в пояс, никто противного словечка не молвит, кажись, любят тебя и души не слышат, а заглянуть бы иному в сердце, куды чай темно… Береги, государыня, царевича, не надейся на мамок, на нянек; они служат тебе за деньги и за эти же деньги продадут другому свои услуги…
В это время вошла в светлицу пожилая женщина, богато одетая в малиновый бархатный сарафан и дорогую фату, но чрезвычайно непривлекательная собою; это была мамка царевича Димитрия, боярыня Волохова. Поклонившись царице, боярыня бросила презрительный взгляд на юродивую. Последняя, ни мало не смутившись, покачала с удивлением головою и сказала:
– Здорово, боярыня! Какая ты, моя голубушка, стала черная, знать, в матушке-Волге пересохла водица и умыться-то тебе нечем. Жаль мне тебя, боярыня Василиса, непригоже ходить такою неумойкою; приберись, моя сударушка, не ровен час, позовут в гости, а ты и не готова.
– Молчи, сумасшедшая! – отвечала сердито боярыня Волохова. – Болтаешь не весть что…
– Полно, так ли, Василисушка? – сказала Агафья. – Мне, кажись, сойти с ума не от чего, у меня в головушке нет таких замыслов черных и страшных, от которых бы мозг поворотился; вот ты, моя сударыня, совсем исхудала от раздумья, оттого-то стала такою неумойкою. Брось, боярыня, эту думу, плюнь на нее, и коли в Волге нет для тебя водицы, так сходи к духовнику, отцу Ивану – он даст тебе святой водицы, умоешься, изопьешь, и все как рукой снимет.
Волохова отвернулась от юродивой и, чтобы скрыть волнение свое, начала ласкать царевича. Агафья между тем вышла, но таинственные слова ее сильно подействовали на сердце царицы, и с той минуты она еще пристальнее стала наблюдать за сыном, не отпускала его почти ни на шаг от себя, не расставалась с ним ни днем ни ночью, выходила из дворца только в церковь, питала его из собственных рук; но злоба врагов не дремала…
Было около восьми часов за полдень. Прекрасный майский вечер веял отрадною прохладою, солнце огненным шаром плыло к западу, звуки пастушеской свирели возвещали приближение стада, и ревностные углицкие торговцы расходились по домам, запирая свои лавки. В это время к дому Михаила Битяговского быстро приближались два человека, закутанные в широкие охабни; они часто оборачивались назад, оглядывались на все стороны, разговор их был отрывист и происходил вполголоса. Глядя на двух незнакомцев, которые, по-видимому, были оба еще молодых лет, всякий догадался бы, что они или избегают преследования, или идут на такое дело, с которым не может быть в ладу совесть честного человека. Подошедши к дому, они постучались легонько в ворота, калитка отворилась, и пешеходцы, вбежавши на крыльцо, вошли в комнату. Это были сын мамки царевичевой, Осип Волохов, и племянник Битяговского, Никита Качалов. Дьяк Михайло Битяговский и сын его Данила сидели в светлице за ужином и, как видно, дожидались к себе пришедших гостей, потому что кушанья были не початы; романея и мед, налитые в серебряные стопы, касались самых краев и ожидали начала трапезы.
Волохов и Качалов, по русскому обычаю, помолились иконам, висевшим в переднем углу, поклонились хозяевам и в один голос проговорили:
– Хлеб да соль!
– Милости просим! – отвечал Михайло Битяговский. – А у нас уж и щи простыли, и романея выдохлась; ждали, ждали, начали думать, что уж вы и слова не сдержите…
– Меня задержал вот он! – сказал Качалов, указывая на Волохова. – Я дожидался его у дворца; ты сам, дядюшка, наказал мне быть осторожнее…
– Да, да! Осторожность и тайна необходимы, этого требует Борис Федорович… – заметил Битяговский.
Между тем все уселись за стол, и в светлице на несколько минут воцарилась тишина, прерываемая время от времени стуком оловянных тарелок или звоном серебряных стоп, которые дружно опорожнялись собеседниками. Когда первый порыв голода был утолен и щеки друзей разгорелись от романеи, Михайло Битяговский снова начал разговор.
– Ну как же наше дело? – сказал он, обращаясь к Волохову. – Когда мы приведем в исполнение наш замысел? Послезавтра я должен послать весте в Москву; неужели же и теперь отложим до следующей недели: ведь этак мы замучим боярина ожиданием и он перестанет нам верить.
– Матушка согласна приступить к исполнению хоть завтра, – отвечал Волохов, – но приказала сказать, что за успех не ручается и что поспешность наша неуместна: царица Мария Феодоровна ни на минуту не отпускает от себя царевича, не доверяет его ни мамке, ни кормилице…
– Ну а что Жданова? – спросил Битяговский.
– На кормилицу нельзя иметь никакой надежды, – отвечал Волохов, – и матушка, зная приверженность ее к царевичу и царице, не принимает на себя труда склонить ее на нашу сторону. – Впрочем, большой надобности в ней нет, завтра матушка употребит все средства, чтобы выманить царевича из дворца, а докончить будет наше дело…
– Итак, завтра, после обедни? – спросил снова Михайло Битяговский.
Волохов сделал утвердительный знак.
– Кто же будет начинателем! – сказал в свою очередь Данило Битяговский.
– Разумеется кто – Волохов, – возразил Никита Качалов со злобною усмешкою. – Ему и честь и слава, да притом же он ближе всех имеет доступ ко дворцу, и Царевич обходится с ним ласково…
Данило Битяговский взял стопку с романеей.
– За здоровье боярина Волохова! – вскричал он, поднимая стопку над головою…
– И за успех предприятия!.. – отвечали все в один голос, и все, взявши по стопке, осушили одним духом,
– За здоровье того, который умеет держать язык за зубами! – раздался голос за дверью, и все, вздрогнувши, опустили стопы на стол. В светлицу вошел любимец и клеврет Михайлы Битяговского, Данило Третьяков, мужчина высокого роста и свирепой наружности.
– Тьфу ты окаянный! – сказал Битяговский, приходя в себя и оправившись от испуга. – Сердце в пятки ушло.
– И немудрено, боярин, – отвечал Третьяков, – вы здесь мыслите вслух; чуть-чуть не слышно на площади; мне то и дело твердят: Данило, будь осторожен, Данило, держи язык за зубами, не пускай слов на ветер, а сами изволят бражничать и орут такие речи, что уши вянут.
– Ну, ну, полно ворчать, Данило! – сказал Михайло Битяговский, подавая ему стопу романеи. – Выпей-ка да расскажи нам, какую весточку прислал Клешнин…
Третьяков выпил стопу и в самом деле стал гораздо разговорчивее:
– Боярин на всё согласен, – отвечал он. – Завтра он ожидает окончания нашего замысла, только велел известить вас, чтобы вы не надеялись на угличан, они крепко привержены к царевичу, и если смекнуть делом, то нам несдобровать. Самое лучшее средство, которое может скрыть наше действие, – распустить молву, что царевич умертвил себя сам во время падучей болезни, играя ножом… Во-вторых, – продолжал Третьяков, обращаясь к Михайле Битяговскому, – тебе, боярин, он советует быть в то время во дворце: на тебя менее всякого другого падет подозрение, потому что ты занимаешься домашним обиходом царицы и имеешь к ней полный доступ…
Долго еще совещались злодеи; наконец участь порфирородного младенца была решена, и они расстались. Уснуло на несколько часов ужасное преступление, уснуло, чтобы, проснувшись с появлением утренней зари, предстать во всем виде страшного исполнения и совершить дело цареубийства, ужасающее дальнейшее потомство!..