X. Меж двух огней
Брачные контракты принцесс Елизаветы и Маргариты предстояло заключить в Лувре 28 июня. Король вернулся в Париж, но был мрачен и озабочен как никогда.
Со времени непредвиденной встречи в лесу жизнь его превратилась в пытку. Он избегал одиночества и бесконечными развлечениями пытался облегчить мрачные, терзающие его мысли.
Король никому не рассказывал об этой встрече. И хотя он жаждал поведать о ней какому-нибудь преданному сердцу, но все же боялся это сделать. Он сам еще не знал, чему верить и что предпринять, а этот мрачный неотступный образ томил его день и ночь.
Наконец он решил открыться Диане де Кастро, догадываясь о ее свиданиях с Габриэлем. Молодой граф наверняка выходил из ее покоев, когда он столкнулся с ним в первый раз. Диана, должно быть, знает его намерения. Она вполне может либо успокоить, либо предупредить своего отца, ибо он интуитивно чувствовал, что дочь взволнована не меньше его.
Герцогиня де Кастро и не подозревала о странных встречах короля и Габриэля. Не знала она также и о том, что сталось с Габриэлем после его визита в Лувр.
Андре, которого она отправила на улицу Садов Святого Павла, вернулся ни с чем. Габриэль снова исчез из Парижа.
В полдень 26 июня Диана, пригорюнившись, сидела у себя, когда одна из ее камеристок торопливо проскользнула в комнату и доложила о приходе короля.
Генрих II был серьезен и, поздоровавшись, сразу же приступил к делу.
– Милая моя Диана, – сказал он, глядя на нее в упор, – мы с вами давно не говорили о виконте д’Эксмесе, которому ныне присвоен титул графа де Монтгомери. Давно ли вы виделись с ним?
При имени Габриэля Диана вздрогнула, побледнела и с трудом выдавила из себя:
– Государь, после возвращения из Кале я видела его только раз.
– Где?
– Здесь, в Лувре.
– Недели две назад?
– Верно, государь, не больше двух недель.
– А я-то еще сомневался! – усмехнулся король и замолк, как бы собираясь с мыслями.
Подавляя в себе безотчетный страх, Диана пристально смотрела на него, пытаясь разгадать причину этого неожиданного вопроса.
Но лицо отца было непроницаемо.
Наконец, собрав все свое мужество, она заговорила:
– Извините меня, государь, за нескромный вопрос… Почему вы после столь долгого молчания заговорили со мной о том, кто спас меня в Кале от бесчестья?
– Вы хотите знать, Диана?
– Да, государь.
– Пусть будет так. Нежной и преданной дочери я могу все открыть. Итак, слушайте меня, Диана!
И Генрих рассказал ей о двух своих встречах с Габриэлем, о необъяснимом гневном молчании молодого человека, о том, как он в первом случае не ответил ему на поклон, а во втором – не протянул ему руку помощи.
– Ведь его проступки велики, Диана! – закончил Генрих, стараясь не обращать внимания на волнение дочери. – Но я превозмог это поношение, я стерпел, ибо в свое время он пострадал по моей вине… а также и оказал великие заслуги государству и недостаточно был за них вознагражден…
И, бросив на нее пронизывающий взгляд, добавил:
– Я не знаю и не хочу знать, Диана, насколько вы посвящены в мои счеты с виконтом, но знайте одно: я стерпел только потому, что признаю себя неправым и сожалею о сделанной ошибке… Но, может, я напрасно так поступил… Кто знает, к чему могут привести его поступки… Не лучше ли мне заранее обезопасить себя от дерзостей этого господина? Вот об этом-то я и хотел по-дружески с вами посоветоваться, Диана.
– Благодарю вас, государь, за такое доверие, – грустно отозвалась Диана, оказавшаяся меж двух огней: ей надлежало теперь выполнить свой долг не только перед отцом, но… и перед Габриэлем.
– Благодарить меня не стоит… все это в порядке вещей… Но что же вы все-таки скажете? – настаивал король, видя, что дочь его колеблется.
– Я скажу… – запинаясь, произнесла Диана, – что у вашего величества… есть основания… быть более осмотрительным с виконтом д’Эксмесом…
– Не думаете ли вы, Диана, что моя жизнь в опасности?
– О государь, я так не сказала… Но мне кажется, что господину д’Эксмесу нанесено тягчайшее оскорбление… И можно опасаться…
Диана в испуге остановилась, лоб ее покрылся испариной. Не стала ли она доносчицей? Не покрыла ли себя вынужденным позором?.. Но Генрих истолковал ее страдания по-иному.
– О, я тебя понимаю, Диана! – вскричал он, расхаживая по комнате. – Да, я так и думал… Извольте видеть – я должен опасаться этого юнца!.. Нет, жить под дамокловым мечом над головой невыносимо! Короли не простые дворяне, у них другие обязанности… Я прикажу, чтобы господина д’Эксмеса арестовали.
И он было двинулся к двери, но Диана бросилась к нему. Как! Габриэля обвинят, возьмут под стражу, бросят в тюрьму, и она, Диана, его выдала! Этого перенести она не могла! И потом, в словах Габриэля не было прямой угрозы!..
– Государь, одну минуту, – взмолилась она. – Вы ошиблись, клянусь вам, вы ошиблись! Разве я упомянула о какой-нибудь опасности для вас?.. Во всем, что он говорил мне, не было и намека на преступление. Если было бы иначе, разве я бы не сказала вам?
Король остановился.
– Пожалуй, так. Но что же означали ваши слова?
– Я хотела сказать, государь, что вам следует избегать таких встреч, когда обиженный подданный может забыть долг почтения к своему государю. Но от непочтения далеко до цареубийства! Государь, достойно ли вам наносить ему еще одну обиду?!
– Нет, конечно, не к этому я стремился, – ответил король, – и коль скоро вы рассеиваете мое беспокойство и берете на себя ответственность за мою жизнь, то я могу не тревожиться…
Диана торопливо перебила его:
– Не тревожиться? Но к этому я тоже вас не призывала! Какую ответственность вы хотите возложить на меня! Напротив, ваше величество, вам нужно быть все время начеку!
– Нет, Диана, я не в силах постоянно прятаться и трепетать… Две недели я не живу… С этим надо кончать. Выбор только один. Либо я, поверив вашему слову, спокойно живу в свое удовольствие, помышляя только о государстве, а не о каком-то там виконте д’Эксмесе, либо я лишаю его возможности вредить мне и поручаю это тем людям, которые обязаны охранять мою особу.
– Но кто же они? – спросила Диана.
– Прежде всего коннетабль де Монморанси, глава армии.
– Монморанси! – в ужасе повторила она.
При ненавистном имени Монморанси ей сразу припомнились все несчастья отца Габриэля, его долгое, мучительное заточение и гибель. Если Габриэль попадет в руки коннетабля, его ждет такая же участь – он погиб…
А пока все эти мысли молнией проносились в голове Дианы, король задал ей еще один мучительный вопрос:
– Так вот, Диана, какой же ты дашь мне совет? Ты лучше меня знаешь, насколько велика опасность, и твое слово будет для меня законом. Как же поступить: забыть о виконте или, напротив, усилить за ним надзор?
Слова эти или, вернее, тон, с которым произнес их король, ужаснули Диану.
– Государь, я не могу дать иного ответа, чем тот, который подскажет вам ваша совесть. Если бы вы сами не оскорбили в свое время виконта, вы бы наверняка не стали со мной советоваться, как наказать виновного. Нерешительность вашего величества вызвана более веской причиной… И, признаться, я не вижу никаких оснований для особого беспокойства. Ведь если бы господин д’Эксмес помышлял о преступлении, он бы не упустил удобной возможности ни в галерее Лувра, ни в лесах Фонтенбло.
– Довольно, Диана. Ты сняла с моей души тяжкое бремя. Благодарю тебя, дитя мое, и больше не будем об этом говорить. Теперь я могу с легким сердцем заняться подготовкой свадебных празднеств. Я хочу, чтоб они были блистательны, и хочу, чтоб и ты там блистала, – слышишь, Диана?
– Ваше величество, извините меня, но я как раз хотела просить у вас позволения не участвовать в этих забавах. Мне бы хотелось побыть в одиночестве!
Король удивился:
– Как, Диана, разве ты не знаешь, что это будет великолепнейший праздник? Будут разные игры, будут состязания… я сам выйду на ристалище среди прочих участников. Почему ты избегаешь такого захватывающего зрелища?
– Государь, мне нужно молиться, – твердо ответила Диана.
Через несколько минут король покинул герцогиню де Кастро. Он облегчил свою душу от терзавших его тревог, целиком переложив их на хрупкие плечи бедной Дианы.