VIII. Мимолетная милость Марии Стюарт
Придя вместе с Колиньи в Лувр, Габриэль был ошеломлен: в этот день король не принимал.
Адмирал, несмотря на свой чин и родство с Монморанси, был на подозрении в ереси и, понятно, не мог пользоваться большим влиянием при дворе. Что же касается гвардии капитана Габриэля д’Эксмеса, то стражи у королевских покоев уже успели накрепко забыть его. Оба друга с большим трудом пробились через наружные ворота, но дальше стало еще труднее. Битый час они потратили на уговоры, убеждения, вплоть до угроз. Едва лишь удавалось отвести одну алебарду, как тут же другая преграждала им дорогу. Казалось, что королевские стражи множились у них на глазах. Но когда они всякими правдами и неправдами добрались наконец до дверей кабинета Генриха II, оказалось, что последняя преграда была просто неодолима, ибо король, уединившись с коннетаблем и с Дианой де Пуатье, дал наистрожайший приказ: не беспокоить его ни по какому поводу.
Итак, нужно было ждать до вечера.
Ждать, снова ждать! А ведь цель так близка! И эти несколько часов непредвиденного ожидания казались Габриэлю страшнее всех пережитых им опасностей и тревог.
Слова утешения и надежды, которыми напрасно успокаивал его адмирал, не доходили до сознания Габриэля. Скорбным взглядом он смотрел в окно на моросящий, тягучий дождик, и обуреваемый гневом и досадой, лихорадочно стискивал рукоять своей шпаги. Как одолеть, как обойти этих тупых гвардейцев, которые преграждали путь к королю? В это мгновение дверь королевских покоев приоткрылась, и убитому горем юноше показалось, будто в сыром и сером сумраке дня засияло светлое, лучистое видение: по галерее проходила молодая королева Мария Стюарт.
Неожиданно для себя Габриэль вскрикнул от радости и протянул к ней руки.
– О сударыня! – вырвалось у него.
Мария Стюарт обернулась, узнала адмирала и Габриэля и, улыбаясь, подошла к ним.
– Наконец-то вы возвратились, виконт д’Эксмес! Очень рада снова вас видеть! Я так много слыхала о вас за последнее время! Но что привело вас в Лувр в столь ранний час?
– Мне нужно поговорить с королем, нужно… – выдавил из себя Габриэль.
– Виконту, – вступился, в свою очередь, адмирал, – действительно необходимо поговорить с его величеством. Дело чрезвычайной важности как для него, так и для самого короля, а гвардейцы его не пускают, уговаривая отложить визит до вечера.
– Я не в силах ждать до вечера! – вскричал Габриэль.
– Король отдает сейчас какие-то важные распоряжения коннетаблю, – сказала Мария Стюарт, – и я впрямь боюсь, что…
Но умоляющий взгляд Габриэля оборвал ее речь на полуслове:
– Тогда погодите, я попробую!
Она своей маленькой ручкой махнула часовым, те с почтением склонились перед нею – и Габриэль с адмиралом прошли беспрепятственно.
– О, благодарю вас, сударыня! – пылко проговорил молодой человек.
– Путь открыт, – улыбнулась Мария Стюарт, – а если его величество будет слишком гневаться, то по возможности не выдавайте меня! – И, кивнув Габриэлю и его спутнику, она исчезла.
Габриэль подошел было к двери кабинета, но в этот миг дверь распахнулась, и на пороге показался сам король, что-то говоривший коннетаблю.
Решительность не была отличительной чертой короля. При неожиданном появлении виконта д’Эксмеса он попятился назад и даже не догадался разгневаться.
Но Габриэль не растерялся и склонился в низком поклоне.
– Государь, – произнес он, – разрешите мне выразить вам свою глубочайшую преданность…
И, обращаясь к подоспевшему адмиралу, он продолжил, желая облегчить ему трудное вступление:
– Подойдите, адмирал, и во исполнение данного мне обещания соблаговолите напомнить королю о том участии, которое я принял в защите Сен-Кантена.
– Что это значит, сударь? – вскричал Генрих, приходя в себя от неожиданности. – Вы врываетесь к нам без приглашения, без доклада! И притом еще в нашем присутствии смеете предоставлять слово адмиралу!
Габриэль, словно бросившись в гущу боя, понял, что сейчас не время колебаться, и потому почтительно, но непреклонно возразил:
– Я полагал, государь, что вы в любое время можете оказать справедливость даже самому ничтожному из ваших подданных.
И, воспользовавшись растерянностью короля, прошел вслед за ним в кабинет, где побледневшая Диана де Пуатье, привстав в своем кресле, со страхом прислушивалась к дерзким речам этого смельчака. Колиньи и Монморанси вошли следом.
Все молчали. Генрих, повернувшись к Диане, вопрошающе смотрел на нее. Но прежде чем она отыскала удобную лазейку, Габриэль, слишком хорошо знавший ее и прекрасно понимавший, что в ход пошла последняя ставка, снова обратился к Колиньи:
– Умоляю вас, господин адмирал, говорите!
Монморанси незаметно качнул головой, как бы приказывая племяннику молчать, но тот рассудил иначе и заявил:
– Я должен высказаться – таков мой долг. Государь, я кратко подтверждаю в присутствии виконта д’Эксмеса то, что счел необходимым подробно вам изложить еще до его возвращения. Ему, и только ему обязаны мы тем, что оборона Сен-Кантена была продлена дольше срока, который вы сами назначили, ваше величество!
Коннетабль снова многозначительно кивнул, но Колиньи, смотря ему прямо в глаза, продолжал с тем же спокойствием:
– Да, государь, три раза виконт д’Эксмес спасал город, и без его помощи Франция не нашла бы того пути к спасению, по которому, смею надеяться, она идет ныне.
– Однако не слишком ли много чести?! – вскричал взбешенный Монморанси.
– Нет, сударь, – отвечал Колиньи, – я лишь правдив и справедлив, только и всего. – И, обернувшись к Габриэлю, он добавил: – Так ли я сказал, друг мой? Вы довольны?
– О, благодарю вас, адмирал! – сказал растроганный Габриэль, пожимая руку Колиньи. – Другого я от вас и не ждал. Считайте меня своим вечным должником!
Во время этого разговора король, видимо крайне разгневанный, хмурил брови и, наклонив голову, нетерпеливо постукивал ногой по паркету.
Коннетабль потихоньку приблизился к госпоже де Пуатье и вполголоса перебросился с нею несколькими словами. Они, должно быть, пришли к какому-то решению, поскольку Диана насмешливо улыбнулась. Случайно поймав эту улыбку, Габриэль вздрогнул и, все-таки пересилив себя, сказал:
– Теперь я не смею вас задерживать, адмирал. Вы сделали для меня больше, чем требовал долг, и если его величество соблаговолит уделить мне одну минуту для разговора…
– После, сударь, после, я не отказываю, – перебил его Генрих, – но сейчас это совершенно невозможно!..
– Невозможно? – с отчаянием повторил Габриэль.
– А почему, государь, невозможно? – с полнейшим спокойствием спросила Диана, к великому удивлению Габриэля и самого короля.
– Как, – запинаясь, спросил король, – вы полагаете…
– Я полагаю, государь, что долг короля – воздавать должное каждому из своих подданных. Что же до вашего обязательства по отношению к виконту д’Эксмесу, так оно, по моему мнению, одно из самых законных и священных.
– Ну конечно, конечно… – залепетал Генрих, пытаясь прочесть в глазах Дианы ее тайный замысел, – и я желаю…
– …немедленно выслушать виконта д’Эксмеса, – договорила Диана. – Правильно, государь, такова справедливость.
– Но ведь вашему величеству известно, – сказал пораженный Габриэль, – что при этом разговоре не должно быть свидетелей?
– Господин де Монморанси все равно собирался уходить, – заметила госпожа де Пуатье. – Что касается адмирала, то вы сами взяли на себя труд объявить ему, что больше его не задерживаете… Остаюсь только я… Но поскольку я присутствовала при заключении вашего соглашения и могу теперь в случае надобности напомнить или уточнить какое-нибудь обстоятельство, вы, надеюсь, разрешите мне остаться?
– Еще бы… еще бы… я прошу вас об этом, – пробормотал Габриэль.
– Тогда мы покидаем вас, ваше величество, и вас, сударыня, – сказал Монморанси.
Поклонившись Диане, он одобряюще кивнул ей. Впрочем, сейчас она вряд ли нуждалась в его поддержке.
Колиньи, со своей стороны, не побоялся обменяться рукопожатием с Габриэлем и отправился следом за своим дядюшкой.
Король и его фаворитка остались наедине с Габриэлем, все еще ломавшим себе голову над этим неожиданным и непонятным благоволением, которым его удостоила мать Дианы де Кастро.