Двоевластие

VIII. В походе

Наперерез главной армии, стягиваясь к Можайску, со всех сторон шли ратные ополчения, от Казани, от Саратова, от Калуги, от Астрахани, от Рязани. Главную силу таких ополчений составляли стрелецкие войска, а подле них группировались повинные ратные люди, отряды которых снаряжали монастыри, богатые помещики, сельские и мещанские общества.

От Рязани вел немалое войско, в тысячу сто человек, стрелецкий голова Андреев, и с ним шел Алеша Безродный во главе своей сотни, собранной в вотчине Терехова.

Андреев вовсе не изменился, только в его лохматых волосах появились серебристые нити да оспенные рябины скрылись под мелкими морщинами. Невысокий, коренастый, неладно скроенный, да крепко сшитый, он представлял собою тип русского воина того времени. Рядом с ним ехал Алеша Безродный, а в стороне, мерно топая по крепкой земле ногами, шла рать.

– Брось кручину, – с убеждением сказал Андреев своему молодому спутнику, – сам знаешь, нестаточное затеял, так надо скорее вон и из головы, и из сердца, а не баловать себя. Вот!

– Да ведь не идет! Я больше про нее, не про себя думаю. Радость ли за немилого идти ей? Сердце рвется!.. – тихо ответил Алеша.

– Стерпится – слюбится! – сказал Андреев. – Не она первая. Девки всякого любят.

– Невмоготу отказаться.

– А надо.

Надо – это понимал и Алеша, но не мог ничего поделать со своим сердцем. Томилось оно у него тоскою по Ольге. Разум подсказывал, что ее свадьбы не миновать, что, может быть, уже совершилась она, а все‑таки какие‑то смутные планы роились в его голове, какие‑то неясные надежда поддерживали его дух.

«В войне отличусь, – думал он, – царь честь окажет. Буду челом бить, чтобы сосватал!»

А если замужем? Он холодел при одной мысли, но опять надежды шевелились в его душе. Может, князя убьют.

«С нами крестная сила! Сгинь!» – и Алеша крестился при этих мыслях, но они снова лезли ему в голову и не давали ни сна, ни покоя.

Даже мысли о войне не занимали его.

– Будешь такой совой бродить, – шутил с ним Андреев, – и ляхи тебя живым заберут!..

У Можайска, у самой границы с Польшей, раскинулись лагерем наши войска, готовясь к вторжению в неприятельскую землю.

В средине была ставка самого Шеина – огромный шатер и подле него у входа хоругвь с иконою Божьей Матери. Вокруг шатра ходили с пищалями стрельцы. Недалеко от его шатра стояли шатры Прозоровского и Измайлова, а там – Лесли, Дамма и Сандерсона. Весь лагерь был наскоро окопан валом и огорожен стадами волов, телегами и пушками.

Рязанское ополчение подошло к самым окопам и было остановлено отрядом рейтаров.

– Нельзя дальше, – сказал их капитан, – надо генералу доложить. Куда поставить, куда послать!

– Да ну тебя! – отмахнулся Андреев. – Иди, говори! Нам бы передохнуть с дороги.

– Откуда? Кто?

– С Рязани, скажи!

– А вы тут стойте!..

Андреев кивнул капитану, и тот ушел.

– Шут гороховый, – сказал Андреев, – поди, в двенадцатом году полякам служил или за свою душу грабил, а теперь у нас! Меч продажный!

– А знатно дерутся.

– Дерутся‑то хорошо, да веры в них нет. Вдруг к недругу и перейдут… что казаки…

В это время вернулся капитан.

– Иди! – сказал он Андрееву.

– Ты за меня побудь, – распорядился Андреев, обращаясь к Алеше, и пошел за капитаном.

Они прошли почти весь лагерь и вошли в палатку Шеина. Боярин сидел за столом с Прозоровским и Измайловым. Андреев снял налобницу, перекрестился на образ, что висел в углу, и низко поклонился воеводам.

– Бог с тобою, – ответил ему Шеин, – откуда? Кто?

– С Рязани… стрелецкий голова Семен Андреев.

– Много людей‑то?

– Своих восемьсот да ополченцев триста будет. Над ними Алексей Безродный, а надо всеми я.

– Пушки есть?

– Две малые только.

– Ну, ну! Станом у заката станете, там место есть, а после с князем Семеном Васильевичем пойдете, – распорядился Шеин. – С ним вот!

Андреев поклонился Прозоровскому. Тот дружески кивнул ему и сказал:

– Приходи вместе с Безродным в мою ставку.

Андреев вернулся и повел свой отряд на указанное место.

– Князь‑то Прозоровский – добрый человек, а боярин не пришелся мне по сердцу.

– Говорят, он воевода хороший, – сказал Алеша.

– А то в деле узнаем!

Отряд рассыпался и стал торопливо устраиваться. Каждое отделение устраивалось в общем лагере своим лагерем. Окопов не делали, но огораживались обозом и ставили у себя сторожевые посты. Андреев с Алешей деятельно хлопотали со своими служилыми, и через три часа утомленные ратники уже сидели за горячим толокном.

Андреев с Алешей прошел к Прозоровскому. Тот сидел за длинным столом с чарою меда в руке. Тут же сидели тысяцкие, сотники, иные стрелецкие головы и Лесли, с которым Прозоровский был в большой дружбе.

– А, честные воины, будьте здоровы! – приветствовал их князь. – Садитесь! Мальчик, меда и чары!

Андреев и Алеша отвесили общий поклон и сели.

– Ну, кто из вас с ляхами бился?

– Я, – отозвался Андреев, – в шестьсот двенадцатом году их из Кремля высаживал!

– Да что ты, князь, – заговорил Лесли, – кто из нас ляха не бил? Разве безусые.

– А тех выучим. Ха – ха – ха! – сказал со смехом старый воин с выбитым глазом.

– Да! – изменив тон, серьезно заговорил Прозоровский. – Нам много дела впереди. Боярин – воевода напрямки к Смоленску придет, а нам надо и на Белую, и на Рославль, и на Невель, и на Себеж – на все, что по пути будет, а там и к Смоленску. Силы у нас не Бог весть. Так надо все скоро делать.

– Когда выступим?

– Я думаю, завтра еще дать передохнуть, да и, благословясь, прямо к Серпейску идти, благо ляхи еще промеж себя дерутся.

– Верно, – сказал Лесли. – Я бы уже завтра тронулся.

– Ну, надо и людишкам отдохнуть, а там выпить! Пейте, гости дорогие!

Гости стали пить. Алеша не отставал от прочих, думая затопить свою тоску. Почти до полуночи длилось пирование, когда гости встали наконец и попытались двинуться в путь.

Алеша вдруг почувствовал прикосновение к своему плечу и услышал голос:

– Друже, не ты ли Алексей, кабальный Терехова?

Алеша задрожал, узнав голос Михаила Теряева. «Что ему нужно?» – подумал он и сдавленным голосом ответил:

– Я. А ты кто?

– Я‑то? Князь Теряев, Михаил, – ответил князь, которого Алеша едва различал в темноте, – может, помнишь? А я тебя не забыл с того времени, как боярина из полона выручил. Лицо твое тогда приглянулось мне.

– Спасибо за ласку, – проворчал Алеша и быстро отошел от князя.

– Вот тебе на! – воскликнул с изумлением Михаил. – Что я ему сделал такого?

А Алеша вернулся в свой шатер и, сев на землю, где ему была постлана солома, сказал Андрееву:

– Разлучник‑то мой здесь… с нами вместе.

– Ну и ладно! – сквозь сон ответил Андреев.

Но для Алеши это была мученическая мука. Он чувствовал, что с князем ему придется и говорить, и сталкиваться; сознавал, что князь ничем не виновен пред ним, и в то же время не мог победить свою ненависть к нему.

Целый следующий день он не выходил из своего шатра, боясь роковой встречи, а когда заиграли в трубы поход, выстроился со своею сотнею в стороне от князя, которого заприметил во главе войска. Прозоровский велел ему соединиться с другими отрядами и надо всеми дал начальником дворянина Аверкиева, старого заслуженного воина. Войско выстроилось и выступило в неприятельскую землю.

Началась военная страда. Князь Теряев на время забыл и про Людмилу, и про свою любовь. Новизна обстановки, участие в настоящей войне заняло его ум и сердце.

Войско Прозоровского подвигалось медленно. Дороги почти не было: наступила осень, и ее размыло дождями. Дождик лил без перерыва, и войско шло, шлепая по грязи.

– Зелье береги! – раздавались постоянные приказания, но по такой погоде трудно было уберечь порох – у стрельцов он был просто насыпан в мешок вместе со свинцовой сечкой, и, как его ни прятали, сохранить сухим не было никакой возможности.

Уже месяц, как с малыми остановками двигалось войско, а врага все не было. Случались по дороге деревни и села, мелкие города. Русские без боя занимали их, грабили, а затем шли далее, оставляя за собой смерть, слезы и разорение.

Прозоровский то и дело посылал Теряева с его конным отрядом на разведки. Князь рыскал по узким тропинкам, по непроходимым дорогам и возвращался к Прозоровскому.

– Ничего не видать. Стоит деревнюшка, и в ней с полсорока домов. Взял я языка, пытал его: никого нет!

– Нет – и слава Богу, – говорил Прозоровский, – побережем людишек наших подоле!

Князь вздыхал и говорил Эхе:

– Иоганн, да что это за война! Вот уже месяц идем, и хоть бы что. Только, словно разбойники, жжем да грабим.

– Ха – ха – ха! – смеялся Эхе. – Подожди, и война будет!

– Скучно!

Но, кроме скуки, становилось и трудно. Дождь и холод донимали людей. Есть приходилось только холодное и сырое, потому что нельзя было развести костер при такой погоде. Люди стали болеть цингою.

Однажды Теряев выехал на разведки, как всегда, вместе с Эхе. За день перехода должна была находиться крепость Белая – первая крепость, где было войско.

Крошечный отряд Теряева выехал с опушки леса, и вдруг Эхе резко ухватил княжьего коня за узду и осадил назад.

Князь вздрогнул от радости и посмотрел в сторону, куда указывал Эхе. На полянке подле высоких, одиноко растущих кустов верхом на лошади сидел всадник и осторожно оглядывался по сторонам. Длинное копье торчало у него из‑за спины; в руках была пищаль. Князь не выдержал. Не успел Эхе опомниться, как Михаил рванул коня и помчался на одинокого всадника, высоко подняв в руке тяжелый чекан.

Всадник увидел его и навел пищаль. Пуля прогудела над головою князя. Он подскочил уже к всаднику, тот уклонился от удара и выхватил саблю. В тот же миг из‑за куста выскочили шесть других всадников и бросились на Теряева.

– Матка Боска! Пан Иезус! – кричали поляки, скача и махая саблями.

Князь, не помня себя, махал чеканом, и тот со свистом резал воздух. Вдруг его конь вздыбился и с криком повалился наземь – подлый удар подсек ему задние ноги. Однако князь успел вскочить на ноги.

– Держись, князь! – раздался в это время голос Эхе, и он бурею налетел на поляков со своими двадцатью воинами. Поляки рассеялись.

Князь перевел дух и весело сказал:

– Нигде не ранен!

– А коня загубил, – угрюмо ответил швед. – Эх, воин! Чуть ты и себя не погубил!.. И все по глупости.

Князю стало совестно.

– Ну, да что, – усмехнулся Эхе, – едем назад скорее, скажем воеводе. Может, тут и засада есть! Эй, Терентий, отдай князю коня, а сам пешим иди. Да сними с княжьего коня сбрую!

И они поскакали с вестью о неприятеле.

Прозоровский приготовился к битве. Он разделил войско на фланги и центр, отвел часть в резервы и двинул вперед артиллерию. Но враг оказался ничтожным: пред крепостью выстроилось все войско – восемьсот жолнеров да человек триста пехоты.

Прозоровский ударил на них и смял в мгновение ока. Они бросились в крепость и на плечах внесли за собою русских. Князь Теряев опьянел от крови, дыма и криков. Как безумный, носился он по узким улицам крепости и бил тяжелым чеканом направо и налево. Кровью залились улицы. Крепость пылала.

Спустя час Прозоровский чинил допрос пленным:

– Знает ли король ваш, что мы войной идем?

– А мы откуда знаем. Пришли холопы, говорят, войско идет. Мы и встали на защиту, а дальше ничего не знаем.

– Вешать! – распорядился Прозоровский, и шестьсот жолнеров были повешены после мучений.

Прозоровский отдохнул неделю и двинулся дальше.

От Шеина прискакал гонец с вестями. Боярин взял Серпейск, Дорого буж и подошел уже к Смоленску, куда ждал и князя.

– Будем, будем! – ответил Прозоровский. – Пусть он Смоленск берет.

Войско двигалось дальше, и Теряев уже увидел войну. Брали Невель, Рославль, Почеп, Трубчевск и Себеж. Поляки, один против десяти, сражались с отчаянной храбростью и жестокостью. Несколько взятых ими пленных вернулось с отрубленными руками и отрезанными ногами. Русские платили тем же.

Однажды Эхе захватил языка. Это был маленький рыжий еврей. Эхе привязал его за шею веревкою и, сидя на коне, привел его в стан. Полузадушенный еврей долго не мог опомниться.

– А ну‑ка, дайте ему плети понюхать! – сказал Прозоровский.

– Ай, ну! – закричал еврей. – Зачем бить! Я все скажу, что знаю! Пусть меня спрашивают!

– Откуда ты? Куда шел?

– Откуда? Меня пан Заблоцкий послал. «Иди, – говорит, – в Смоленск, скажи, что мы идем!»

– Кто» мы»?

– А пан Заблоцкий и его гайдуки!

– Много?

– У – у! Много! – И еврей даже зажмурился и поднял руки.

– А по какой дороге? Далеко отсюда?

Еврей показал. Это были первые поляки, заведомо шедшие на войну.

Прозоровский устроил засаду и врасплох напал на отряд Заблоцкого. Победа далась без труда. Двадцать восемь пушек и восемьсот гайдуков сделались добычею русских.

Ликующий Прозоровский пошел дальше.

– Ежели мы их так бить будем, то, смотри, в январе в Варшаву придем.

– Ну что еще под Смоленском ждать! – говорили другие начальники.

– А будь там не Шеин, что у всех на шее, – ответил Прозоровский, – так Смоленск уже взяли бы.

Был ноябрь месяц, когда Прозоровский с войском подошел к Смоленску, под которым уже стоял Шеин со своим помощником Измайловым и иностранцами.

Прозоровский прошел к Измайлову.

– Как дела? – спросил он Измайлова и стал расхваливать свои подвиги. – А у вас что, Артемий Васильевич? – окончил он.

– И не говори! – Измайлов махнул рукою. – Мы с боярином – что волки в одной яме: одни ссоры. Мы скажем одно, а он сейчас другое, хоть бы сам о том думал раньше. А цари пишут – жить в мире! Беда! Окопались и ждем, когда ляхи одумаются и помощь пришлют. Два раза уже Смоленск взяли бы!

– Ты здесь, князь? – вошел в ставку молодой Черкасский, который был на посылках у Шеина. – Боярин тебя и Артемия Васильевича на совет зовет!

– Будем сейчас! – ответил Измайлов и сказал Прозоровскому: – Пойдем, князь.

В большой палате сидел Шеин. При входе Прозоровского он встал и дружески поцеловался с ним.

– Спасибо, князь, на старании государям! – сказал он. – Садись теперь советчиком нам. Видел Смоленск?

– Снаружи, боярин, крепость добрая!

– Что? – торжествующе сказал всем Шеин. – Говорю и я! Иначе, как измором, не взять ее. Стены не пустят.

– Мы стену‑то, почитай, проломили с юга, – сказал Сандерсон, – чего ждать?

– Ну, ну! А я говорю – измором брать! А созвал я вас на то, чтобы князю место указать! – решительно сказал Шеин.

Все смолкли.

– По мне, стать ему станом на Покровской горе, – решил Шеин. – Ты, Артемий Васильевич, укажи место.

Крепость Смоленск, против поляков укрепленная еще Борисом Годуновым, была по тому времени одною из сильнейших крепостей. Боярин Шеин, сдавший ее в Смутное время полякам, знал ее силу и потому избегал бесполезного штурма, решив вести правильную осаду. Она стояла на берегу Днепра, и Шеин прежде всего занял оба берега. Прямо пред воротами крепости, у моста, на высотах он поставил Матиссона с сильным войском, на северо – западе стал сам с Измайловым, на северо – востоке поставил Прозоровского, занявшего Покровскую гору, а вокруг с южной стороны широким полукругом расставил станы под начальством Лесли и Дамма и приказал оттуда громить стену из пушек. С каждым днем он суживал и суживал осадное кольцо, зорко оберегая крепость от посторонней помощи, и жителям Смоленска приходилось все тяжелее.

– Знаю, что делаю! Знаю, что делаю! – хвастливо и упорно твердил Шеин, когда все советовали ему идти на приступ. – Приступу будет время!

Страшные холода мучили и изнуряли войско. Осада едва ли не тяжелее, чем для поляков, была для русских, но Шеин продолжал упорствовать в своем плане.

Теряев и его молодые товарищи бездействовали и роптали.

– Доколе, – жаловались они Прозоровскому, – нам без всякого дела быть?

– А вот подождите, – усмехался он, – приедет король с поляками!

И действительно, всем казалось, что Шеин словно нарочно медлил с окончательным приступом, потому что обороны крепости уже нечего было бояться.