IV. Горемычные
Михаил послал вперед себя Власа известить отца о приезде его друга, и князь тотчас стал делать распоряжения о приеме дорогих гостей. Он для них отвел весь свой зимний дом, так как для летнего времени у него была соответствующая постройка, затем распорядился о размещении слуг и прошел к жене. Лицо у него было довольное.
– Ну, Анюта, – ласково сказал он, – рядись во что ни есть лучше. Вскорости мой друг приедет, ему чару поднеси, да опять и баба его с ним. Готовься!
К приезду Терехова все было готово. Ворота распахнулись настежь, на дворе столпились слуги, и князь подошел к колымаге в то время, когда из нее вылезал боярин. Они крепко обнялись и поцеловались трижды.
А на крыльце с хлебом – солью встретила гостя сама княгиня; едва принял из ее рук боярин блюдо резное, как служанка тотчас подала княгине поднос с чарою меда.
– Откушай, боярин! – кланяясь, попросила княгиня, и боярин выпил мед, после чего трижды поцеловал княгиню.
– Встреть жену да дочку друга моего, – сказал ей князь и повел боярина в покои.
Терехов по дороге стал рассказывать ему приключение с разбойниками и хвалить его сына:
– И молодец, и красавец, и умом смышлен.
Князь довольно улыбался. Он провел боярина в его покои и оставил на время одного.
А княгиня тем временем встретила женщин и проводила их в их помещения.
Трапезовали они порознь: мужчины с мужчинами, а женщины особняком.
Боярин и князь смотрели друг на друга и вспоминали старое житье. Шутка ли, прошло девятнадцать лет! Полысел в течение этого времени боярин, стал дороден, что бочка от пива, и прежний воинский пыл сменился у него добродушной апатией толстяка. А князь был по – прежнему строен и подвижен, и только седина в его черных волосах да легкие морщины выдавали прожитые годы.
И по костюму они разнились. Боярин одел шелковую рубаху, опоясался шнуром и в широких атласных штанах да в сафьяновых ноговицах чувствовал себя совсем как дома. А князь был словно в гостях. И на нем были желтые сафьяновые ноговицы ( Ноговица – отдельная часть обуви или одежды, покрывающая голень. ) , только они были так унизаны жемчугом и камнями, что кожи и видно не было; желтые же штаны из тонкой тафты слегка падали на ноговицы, шелковая красная рубаха была вся расшита по вороту, подолу и рукавам хитрыми узорами, а в вороту была дорогая запонка; костюм довершали легкий зеленый зипун и вся унизанная камнями тафья на голове.
– И смотрю я на тебя, Петр Васильевич, – с улыбкой вымолвил князь, – не сломить меня тебе так теперь, как тогда в Калуге!
Боярин покачал лысой головою.
– Где уж! Ты при царе все, а я на воеводстве да на печи у себя. Отяжелел! А тогда‑то… Господи Боже мой!
И они вслух стали обмениваться своими воспоминаниями, воскрешая молодые годы, молодые чувства.
– А что у вас на Москве делается? – спросил Терехов.
Теряев расправил усы и начал передавать боярину московские новости.
– Царь через год по кончине царицы снова оженился. И чудно вышло! Скликали на царский двор шестьдесят невест, и все‑то на подбор, и все‑то именитые, а он, батюшка, возьми да и выбери себе прислужницу! Все диву дались. Царица‑то Марфа упрашивала: «Опомнись! Где видано!» – а он все свое. Взял жену, нам царицу, Евдокию, дочь можайского дворянина Лукьяна Степановича Стрешнева. Ныне ближний боярин, в думе сидит!..
– Диво! – покачал головою Терехов.
– И царица же! Красота и великолепие! Доброта всем на диво. И любятся они, словно голуби. Видно, Бог вразумил их на это! Поначалу родила царица царевну. Ириной нарекли, потом другую, Пелагею, а там и наследника дала царю, Алексея Михайловича. На радость, говорят, растет… третий годок пошел. Ну а что до остального прочего, так пожары одолели. Великие два были: один три года назад, другой – так лет шесть. Монастыри Чудов и Вознесенский, двор патриарший, дом, церкви, дворец, приказы, Кремль, Китай – город, ряды, лавки, разные магазины – все огонь пожрал. Великие бедствия!
– Ох, много Русь – матушка несет бед!
– Подожди, перемелется – мука будет!.. Однако надо бы нам и женок поглядеть. А? Пойдем‑ка, боярин? – предложил князь.
Они встали и направились в терем княгини.
Там княгиня, одетая по дорогой московской моде, вся унизанная камнями и жемчугом, с грубо раскрашенным лицом, уже успела сдружиться с боярыней и ее дочкой и показывала им разные затейливые узоры и материи, что привозили в Москву немецкие купцы.
– А вот и женки наши! – весело сказал князь, входя в теремной покой, и низко поклонился боярыне Ольге Степановне.
Та ответила ему тоже поклоном и зарделась вся, вспомнив его прежнюю любовь и домогательство.
– Знакомь, боярин, с дочкой своею, нашей невестушкой! – продолжал князь Теряев. – Ой, и красавица же она у тебя!
– Как есть твоему молодцу! – засмеялся боярин.
Ольга стояла в углу, закрыв лицо рукавом, и горела вся, как маков цвет; но мало – помалу ее застенчивость прошла, и между всеми завязался общий разговор, начавшийся снова с описания нападения.
Всем было весело в этот день, кроме молодых. Алеше Безродному, как начальнику охранного отряда, отвели особое помещение – малую клеть во дворе; едва вошел в нее Алеша, как бросился ничком на постель и зарыдал протяжно и громко, не боясь быть услышанным. С приездом в Москву, казалось ему, кончилось его счастье. Можно ли отвоевать невесту у сильного князя, да еще когда к тому же этого брака хотят и сами родители? И при этих мыслях его сердце разрывалось на части.
Был уже вечер, когда Алеша, утомленный, вышел из своей клети. Вдруг перед ним, словно из земли, выросла Агаша.
– Ты, Алексей? – окликнула она его шепотом.
– Агаша! – радостно встрепенулся Алексей.
– Тсс! Иди за мною! Боярышня тебя повидать хочет.
Сердце Алеши радостно забилось; он осторожно пошел за Агашей.
А та вполголоса хвастливо болтала:
– Теперь самая что ни на есть пора. Все устали с дороги‑то. Маремьяниха вовсе без ног лежит, все в доме спят. А я все досмотрела – и где сад, и где собаки, и ходы – выходы. Сюда! – Она быстро скользнула в маленькую калитку, и следом за нею Алеша вошел в густой сад. – Сюда, сюда! – торопила его Агаша. – Теперь заверни направо. Тут и боярышня. А я ждать буду.
Алеша быстро пошел вперед, свернул направо и увидел Ольгу. Она стояла прислонясь к дереву, вся облитая лунным светом. Алеша подбежал к ней и порывисто взял ее за руки. Вся его грусть пропала при виде любимой им девушки.
– Дорогая моя! ласочка моя! Золотце! Уж и затосковался я, тебя не видючи. Смерть, кажись, легче, чем разлука. А тут еще и ты подле меня, а словно дальше, чем за морем, за океаном! – поспешно говорил он, прерывая свои слова поцелуями.
Ольга прислонилась головой к его плечу и нежилась в его ласках.
– Вот так бы и умереть! – чуть слышно произнесла она.
От этих слов все сладкие мечты разом оставили Алешу. Грустная действительность снова встала пред ним неотвратимой бедою.
– Оля, да неужто нет тебе выхода? – с отчаяньем проговорил он.
Она тихо качнула головою.
– Сам знаешь! Только быстрая речка…
– Тсс! – он испуганно прижал ее к себе. – Не говори так! Мне страшно от таких речей. Нет, подожди малость, мы еще надумаем.
Она опять кивнула головою и горько сказала:
– Без нас все решено. Еще нас и на свете не было, как отцы все надумали и зарок дали. Слышь, на кресте зарок дали, нам ли переделать это! Еще немного деньков – и распрощаемся с тобою, Алеша, – Ольга вдруг обвила его шею руками и тяжко заплакала. – Горемычные мы! Бедные мы!
Алеша, сам, едва удерживаясь от слез, старался успокоить ее словами и ласкою.
Вдруг подле них появилась Агаша.
– Или ума решилась? – зашипела она. – Я свищу, гукаю, а они хоть бы что! Иди прочь скорее, обход идет! Слышь!
Среди наступившей тишины послышались удары палки о палку и смутные голоса.
– Уходи, милый! – сказала Ольга.
– До завтра!
Они обнялись.
– Ну, это как Бог доведет! – сказала Агаша. – Да расходитесь, что ли!..
Алеша оставил Ольгу и скользнул в кусты. Он видел, как Ольга обняла за шею свою верную подругу, как они медленно пошли по дорожке и скрылись за поворотом. Он тяжко вздохнул и отер рукою глаза. Видимо, конец! Оставалась одна надежда: говорить с самим боярином. Сказать ему все, а там будь что будет. Он решительно встряхнул головой, и в его глазах сверкнул недобрый огонь.
«Все же поведать то Ольге надобно, пусть она решит», – подумал он и медленно пошел в свою клеть.
В это время князь окончил свои вечерние молитвы и, собираясь на покой, кликнул Антона, своего любимого стремянного, слугу и друга.
– А где князь Михайло? – спросил он его. – Что‑то сегодня его будто с вечера не было?
– Так и есть, господин, – ответил Антон, – еще до трапезы уехавши!
– Куда?
– Надо быть, на вотчину. Всю дружину с собою взял и Власия и ускакал.
Князь покачал головою.
– Ишь ведь какой! Невеста в дом, а он из дома. Как прибудет, скажи, чтобы беспременно ко мне явился.
– Скажу, господин!
Антон ушел. Князь, окрестив со всех сторон свое ложе, улегся спать, а тем временем Михаил на взмыленном коне уже подъезжал к Коломне. Дружину только для отвода глаз послал он с Власием назад в вотчину, а сам один поехал решать свою судьбу, как ему казалось. Он понимал, что борьба против решения отца немыслима, и покорился ему, как неизбежному, но расстаться с Людмилою было выше его сил, и при одной мысли о разлуке его сердце переставало биться. Крепко и долго думал он, пока созрело его смелое решение, и теперь он ехал осуществить его.
«Любит или нет?» – мелькало у него в уме, и он гнал коня, охваченный страстным, непреодолимым желанием решить все дело скорее.
Конь шатался, когда Михаил соскочил с него у ветхой хибарки Ермилихи. Князь ввел его на пустой двор, поросший бурьяном и крапивою, и быстро вошел к старухе.
Та чуть не кубарем скатилась с полатей, когда увидела нежданного гостя.
– Пошли сына коня справить, – сказал князь, – и иди меня слушать!
– Мигом, соколик мой! – льстиво ответила старуха и торопливо вышла из избы.
За сенцами в развалившейся клети храпел ее единственный сын Мирон. Говорили про него, что он ходит на дорогу с кистенем, что немало его приятелей болталось на виселице, только никто не мог углядеть его. А он в кумачовой рубахе, здоровый, как дуб, с наглым лицом, ходил по городу заломив набок свой колпак, и, смеясь боязливым мещанам в глаза, задорно побрякивал деньгами, запустив руки в карманы. И сегодня он только за час до приезда князя вернулся домой и завалился спать богатырским сном, но мать растолкала его.
– Вставай, лежебок этакий! Скорехонько! Слышь, князь прискакал, коня загнал. Обрядить его надо! Ну! Скоро, что ли! Смотри, как я тебя ахну! – И старушонка, не боясь богатырского сложения своего сына, ухватила его за волосы и тряхнула.
Тот лениво освободил свою голову и, зевая во весь рот, поднялся.
– Ладно уж! Иди!
Старуха побежала назад в избу, где, нетерпеливо шагая из угла в угол, ждал ее князь.
– Слушай, – обратился он к ней, едва она вошла, – жить мне без Людмилы не можно, а меня жениться неволят. Невеста приехала…
– Приворот такой есть, – заговорила старуха.
Но князь тотчас оборвал ее:
– Молчи!.. Жениться я должен, а Людмилу отдать другому сил нет.
Старуха закивала головою.
– В вотчине мельница у меня есть, в стороне. Мельника я вон, а ее туда! Просить буду, не упрошу – силой уволоку! вот! А ты, – он наклонился к ней, – что тебе тут? С хлеба на квас. Иди к ней служить! Береги ее, как свой глаз, угождай ей! Я у тебя эту хибарку откуплю, а там – все дам: корову дам, лошадь, луг, сено косить двух холопов поставлю, муки, крупы и десять рублей на год! Иди!
Глаза старухи разгорелись. Она низко поклонилась князю.
– Что же! Я не прочь! Для кого иного, а для тебя, князюшка…
Лицо князя сразу повеселело. Он кивнул ей.
– Ладно! Так скажи сыну, чтобы ждал тоже. Ты сходи теперь, оповести Людмилу, что видеть мне ее надо. Я скажу ей. Согласна будет, так я ввечеру Власа пришлю к тебе и все сделаете: ее перевезете. Сын твой да Влас, а ты потом. Ну, живо!
– Мигом, сокол мой!
Старуха поспешно повязала свой чепец и вышла устраивать свидание, а князь снова заходил из угла в угол, то гневно сжимая кулаки, то схватывая себя за голову.
Радостно вздрогнула Людмила, услышав, что князь зовет ее на свидание, едва – едва могла дождаться минуты, когда ее мать после обеда завалилась спать. Тогда она вышла на огород ждать князя. Он пришел, и Людмила прижалась к нему и заговорила:
– Что же ты скрылся? И не в стыд тебе? Почитай неделя, как я не видела тебя. Сердце изныло все. Думала, бросил ты меня, покинул.
Князь отвел ее руки и дрогнувшим голосом спросил:
– А если бы покинул?
Людмила задрожала, и ее глаза расширились, а лицо побледнело.
– Негоже шутить так, – с трудом переведя дух, ответила она.
Князь порывисто обнял ее и посадил, а сам сел подле и, держа ее руки, заговорил:
– Мне и самому смерть была бы с тобою расстаться. Слушай же, что скажу тебе.
И он начал рассказывать ей про свое горе. Рассказывал про дружбу отцов, про их уговор, про участь горькую, неизбежную, про то, что уже и невеста приехала и не уйти ему от своего горя, как от смерти.
Бледнее смерти сидела Людмила, слушая его слова. Чувствовал он в своих руках, как холодеют ее руки, как дрожит она вся, словно в ознобе.
– А тебе мать мужем грозится, замуж неволит, – тихо продолжал князь, – а мне без тебя смерть! Что невеста! Ты моя люба, и никто иной. А разве пойдешь против отцовой воли? Подумай! И вот что надумал я. Слушай.
И ласково, убедительно заговорил он о побеге. Пусть уйдет Людмила. Ермолиха и его люди укроют ее у него на вотчине, и будет жить она как княгиня, ни в чем не зная отказа. А он будет к ней ездить и жить у нее, и никто тогда не нарушит их тихого счастья.
Людмила слушала его склонив голову, и слезы текли по ее лицу. Любила она и любит, но не так, думала она, увенчается их любовь! Горе и позор!
– А матка как? Она затоскует! – воскликнула она.
Князь смутился.
– Я ей денег дам… много денег. Она догадается, а потом и сама к тебе переедет. То‑то житье будет.
И уже увлеченный картиною, он стал рисовать их жизнь. Тихо, одни, в тесной семье. Тут и мать ее. Дом – полная чаша, слуги, и он подле нее, и любовь…
– Люба! Согласись!
Людмила обняла его и прильнула к его груди. Князь слышал ее прерывистое дыхание, его голова кружилась.
– Бери меня! – ответила она. – Не могу тебе противиться.
– Радость ты моя! – воскликнул князь и, подняв на сильные руки, стал безумно целовать ее. – Увидишь, какое наше счастье будет! Так любишь, значит?
– Как душу, которую гублю для тебя! Только бы мать не прокл…
Но князь закрыл ей рот поцелуями.