V. Перед войной
С добрый месяц уже жили Тереховы – Багреевы у Теряевых. Однажды князь пришел из думы и сказал боярину.
– Ну, Петр Васильевич, на завтра собор назначен. Царь приказал о том всех через дьяков оповестить. Ты ведь объявился уже?
Боярин всполошился.
– Да нет еще, князь. Я думал, ты оповестишь, и сижу себе. Вот поруха‑то! Бежать, што ли?
Князь засмеялся.
– Эх ты! Был воеводою, а порядков не знаешь. Ну да Бог с тобою. Я скажу про тебя дьякам, а ты только беспременно на обедню в Успенский собор приезжай, потому с этого начнется.
– А ты?
– Я с царем буду!
Боярин почесал затылок.
– Ох, горе мне! Один я тут, что сиротиночка. Беда!
– Что за беда! Смотри, куда все пойдут, туда и ты. Горлатная шапка с тобою?
– Со мной, со мной, – закивал головою боярин, – большущая! И шуба со мною.
– Ну, шубы‑то не вынимай! Шубу мы теперь только в самых особых случаях надеваем. Опашень надень да к нему ожерелье понаряднее.
– Есть, есть! – ответил Терехов. – Все в жемчуге. Как воеводою я был, заказал немчинам жемчуг подобрать… бурмицкий!.. ( Крупный жемчуг. )
– Ну, и ладно!
На другой день с четырех часов утра волновался боярин Терехов. Шутка ли: в думе с государями сидеть, речами меняться!
Князь пред своим уходом зашел к нему и сказал:
– Еду я, а ты в девять часов у собора будь. Государь к тому времени пойдет. Да, слышь, до Кремлевских ворот доезжай, а там пешком.
– Знаю, знаю! – замахал руками боярин и, позвав слуг, стал мешкотно одеваться в свое лучшее платье.
Время шло. Он велел подать колымагу, надел на голову горлатную шапку, высотой в три четверти, взял в руки высокую палку с роговым в жемчуге наконечником и вышел.
К земскому собору приуготовлялись торжественно. В Успенском соборе сам патриарх Филарет служил обедню, а после нее молебствие. Царь, окруженный ближними боярами, окольничими, горячо молился, стоя все время на коленях; а по его примеру и бояре, и окольничьи, и служилые люди, и все, призванные на собор, стояли коленопреклоненными.
Яркое солнце ударяло в собор и сверкало на дорогих окладах образов, на самоцветных камнях боярских уборов и веселило все вокруг, кроме строгой фигуры Филарета в монашеском облачении. По окончании службы он обернулся и поднял обеими руками напрестольный крест. Все склонили головы. Потом поднялся царь и подошел под благословение к своему отцу, а за ним потянулись и все бывшие в храме.
Служба окончилась. Бояре и окольничьи выстроились в два ряда, и между ними медленно пошел царь к выходу, через площадь, в Грановитую палату, где порешено было быть собору. Следом потянулись ближние ему, а там и все прочие.
Дьяки у входа суетились. Они стояли с длинными свитками и отмечали входящих. Одни занимались проверкою лиц прибывших, другие озабоченно рассаживали всех по местам, чтобы никто себя в обиде не чувствовал.
Хотя и было уже уничтожено местничество, но с ним еще приходилось считаться не только в мирное, но даже и в военное время.
Терехов назвал себя. Шустрый дьяк подбежал к нему и ухватил за локоть.
– А! Тебя, боярин, мне князь Теряев стеречь наказал! Сюда, сюда! Тут и слышнее, и виднее, а по роду ты не моложе князей Черкасских!
Он ввел Терехова в огромную длинную палату. В три рада обращенным покоем стояли длинные скамьи, покрытые алым сукном. Вверху на возвышении в три ступени стояли два кресла под балдахинами и подле одного из них невысокий стол.
На скамьи, говоря вполголоса, садились созванные на собор. Помимо ближних царю и думных бояр были тут присланные и от Рязани, и от Тулы, и от Калуги и Пскова, и Новгорода, и далеких Астрахани, Казани, Архангельска, даже от Тобольска и Вытегры. Все были в высоких горлатных шапках, в дорогих опашнях с драгоценными ожерельями у воротов.
Вдруг двери раскрылись настежь, и парами показались стрельцы в алых и синих кафтанах. Они шли держа на плечах блестящие алебарды, за ними шел отрок с патриаршим посохом, следом Филарет об руку с сыном, а за ними опять бояре и духовенство.
Все присутствующие обнажили головы и пали на колени.
Когда Терехов поднялся, все уже были на своих местах. Царь с патриархом сидели в своих креслах. На столике лежали скипетр и держава, вокруг стояли стрельцы, а подле Филарета – отрок с посохом.
Внизу пред ними за длинным столом сели дьяки с бумагою и перьями.
На время наступила торжественная тишина. Потом царь встал со своего кресла, и раздался его тихий голос:
– Благослови, отче!
Патриарх поднялся во весь могучий рост и, подняв руки над головою сына, произнес:
– Во имя Отца и Сына, и Святого Духа!
Царь выпрямился. В течение времени, истекшего со дня возвращения отца, он постарел и пополнел, но его лицо сохранило все ту же кротость и простодушие и его взор глядел все с тою же нерешительностью.
– Князья и бояре, – тихо заговорил он, кланяясь во все стороны, – и вы, земские люди! Созвали мы вас на общий собор, потому что от поляков большое государству и нам, государю вашему, теснение. Для общей думы вас созвали. Ведомо вам, что декабря первого в лета тысяча шестьсот восемнадцатое мы с поляками на Пресне мир подписали на четырнадцать лет и шесть месяцев и тому миру теперь конец выходит; и они, ляхи, то ведают и всякое нам зло чинят… – И Михаил Федорович стал перечислять все обиды, понесенные Русью от поляков: на окраинах они разбойничают, царского титула не признают, со шведами и турками против Руси зло замышляют и похваляются всею Россией завладеть, от чего посрамление и убытки немалые. – И так порешили мы в уме своем, – продолжал Михаил, – злой враг наш, король Сигизмунд, помер, а враг злейший, Владислав, еще не царствует, отчего и смута у них в государстве. Станет он королем и поведет на нас рати, а коли мы упредим его, в наших руках более силы будет. На том и решили собор созвать. Начинать войну али нет? Рассудите!
Михаил поклонился и сел, вытирая рукою лоб.
– Война, война! – раздались со всех сторон голоса.
Лица царя и патриарха просветлели.
– Так пусть и будет! – решил царь.
Потом стали обсуждать средства, войско и его размеры, назначать полководцев, определять действия каждого и делать наряды.
Целую неделю длился собор, и с каждым днем ненависть к полякам и жажда войны все сильнее охватывали сердца русских. «Война!» – передавалось из уст в уста, и о войне говорили в домах и кружалах, на базарах и рынках, в Москве и на окраинах. Воинственный дух наполнил сердца русских, и, кажется, никогда еще не вспыхивала у русских ненависть к полякам с такою силою, как в эти дни. Все обиды, начиная с Дмитрия Самозванца до последнего приступа ляхов на Москву, вспоминались теперь и стариками, и молодыми, и служилыми, и торговыми, всеми – от простого посадского до всесильного патриарха.
Последний подолгу теперь беседовал с князьями Черкасскими, Теряевым и боярами Шереметевым и Михаилом Борисовичем Шеиным.
– Наступили дни расплаты, – сказал гордо и решительно он, – все взятое отымем и им мир предпишем!
И в это время он походил не на смиренного служителя Божьего, а скорее на прежнего Федора Никитича, которого убоялся Годунов.
– Князь Пожарский дюже искусен, – сказал Черкасский.
Шеин вдруг вспыхнул и, грозно глянув на князя, грубо ответил:
– И без него люди найдутся.
– Истинно! – подтвердил Филарет. – Михаила Борисовича пошлем. Он и в бою смел, и разумом наделен!
– Услужу! – ответил Шеин, низко кланяясь Филарету.
Князь Черкасский удивленно посмотрел на Шереметева и Теряева.
Патриарх подметил их взгляд.
– Ну, да про это потом, – сказал он, – а ныне сборы определить надо. Иноземных людей много, тяготы большие.
Действительно, готовясь к войне, царь Михаил взял на службу английского генерала Томаса Сандерсона с 3000 войска, полковника Лесли с 5000 и полковника Дамма с 2000 солдат. Требовались большие расходы.
– Я сам отдам всю свою казну на общее дело, – сказал царь на соборе, и его слова воодушевили всех.
– Не пожалеем имений своих! – ответили ему бояре.
Тотчас были составлены списки, и во все стороны полетели приставы собирать оброчные деньги, на конного двадцать пять рублей, на пешего десять рублей. Богатые помещики и монастыри выставляли от себя целые отряды.
Князь Теряев призвал к себе сына.
– В думе сидеть мне должно, – сказал он, – а то был бы и я на войне со всеми, но ныне ты за меня пойдешь. Возьмешь людишек наших и будешь над ними с капитаном Эхе. Иди и готовься к походу!
Михаил ускакал в Коломну.
В то же время Терехов позвал к себе Алексея.
– Все людей посылают, – сказал он ему, – так и мне негоже от других отставать. Вот тебе мой перстень. Вернись на Рязань, в вотчину, и там собери сто человек конных да сто пеших. Казны возьми, одень их как след и сюда веди. Тебя старшим сделаю. А как приедешь, поклонись Семену Андреевичу. Он тебя во всем наставит.
В тот же день Алексей стал собираться в дорогу.
– Что ж, – сказал Терехов князю, – мы не хуже других! Люди ставят, и мы можем. А хотел я тебе одно сказать: пока что до войны, обвенчать бы нам детушек! А?
– А то как же иначе‑то! – ответил, усмехаясь, князь. – Первое дело! К тому времени, как походу конец, у нас, глядишь, и внук будет!
Вечером к князю пришел Шереметев.
– Нехорошее деется, князь, – сказал он.
– А что?
– Да помилуй, Шеина в голову! Что он за воевода? Князь‑то Пожарский прослышал стороною и говорит, что недужен. С этого добра не будет!
– Ну, говори! – остановил его князь. – Прозоровский пойдет, Измайлов, иноземцы.
– А Шеин над ними!
Кругом были недовольны назначением Шеина, но боялись громко говорить, зная волю патриарха и царя. Шеин еще выше поднял голову и смеялся над прочими боярами, называя их в глаза трусливыми холопами.
Ненависть к Шеину среди бояр росла, но за такими заступниками, как царь и патриарх, Шеин был в безопасности.
– Горделив он больно, – задумчиво сказал о нем царь Михаил, – смут бы у них там не было!
– Отпиши, чтобы без мест были, – возразил патриарх, – а против него ни по уму, ни по силе не быть никому.
– Твоя воля! – согласился Михаил.
Главных начальников назначили. Над всеми поставили Шеина, потом окольничего Артемия Васильевича Измайлова ему в помощники и князя Прозоровского во главе запасного войска. Иностранцы оставались при своих войсках, но в подчинении Шеину.
Все было готово к войне. Спешно собирались даточные деньги. Со всех сторон в Москву стекались отдельные отряды от помещиков, городов и монастырей. Ратные люди готовились уже к походу и делали последние распоряжения.
В чистенькой горнице домика Эдуарда Штрассе за столом сидел сам хозяин, Каролина и капитан Эхе. Последний был задумчив, и его глаза уныло глядели на Каролину, а грудь вздымалась от тяжких вздохов.
– Пей, пей, Иоганн, – сказал ему Штрассе, – а то уйдешь на ратное дело, уж там так не посидишь!
– Где уж! – ответил Эхе. – Я, бывало, по три месяца сапоги не снимал, белья не менял. Сколько раз вместо постели в болоте лежал.
– Тяжелое дело! – вздохнув, сказала Каролина.
– Это тебе, женщине, – задорно ответил Штрассе, – а я очень хотел бы на войну. Я хотел идти лекарем, но князь не пустил. Говорит, я в доме нужен!
– Ты? – и Каролина громко засмеялась. – Да ты бы на войне от одного страха умер. Послушай Иоганна только, что он рассказывает! – И она с восхищением взглянула на плотную фигуру Эхе.
Он тряхнул головой и воскликнул:
– Не знаю почему, а мне теперь очень неохота идти. Так тоскливо и скучно. А отчего? – он развел руками. – Один я, никого у меня нет… никто не пожалеет… а скучно.
– И неправда! – пылко ответила ему Каролина. – Если бы вас убили, я глаза бы себе выплакала!
– Вы? – воскликнул Эхе, и его лицо озарилось улыбкой.
Штрассе кивнул головой.
– Она любит тебя, – сказал он.
– Каро…
– Дурак! – вскрикнула Каролина и, вспыхнув как зарево, выбежала из горницы.
– Го – го – го! – радостно заговорил Эхе. – Я ее сам спрошу!
– Спроси, спроси! – засмеялся Штрассе.
Эхе бросился следом за Каролиной и нашел ее в кухне. Она стояла, уткнув лицо в угол. Эхе тихо подошел к ней и притронулся к ее плечу.
– Правда, Каролина? – спросил он.
– Глупости Эдуард болтает, а дураки верят.
Эхе совершенно смутился.
– А я думал…
– Что? – Каролина быстро обернулась, и Эхе увидел ее сияющее лицо. – Что?
– Что вы согласитесь быть моею женой, – тихо сказал Эхе, робея от ее лукавого взгляда, и замолк.
Каролина вдруг весело расхохоталась.
– Ах, глупый, глупый!
– Чего же вы? – смутился Эхе.
– Да, понятно, соглашусь!
– Да? Согласны? Ох! – капитан сразу повеселел и, обняв, поднял на руки Каролину. – Эдуард! – заорал он. – Она согласна!
Штрассе вбежал в кухню и захлопал в ладоши.
– Я говорил тебе! Я говорил! Они, девушки, все такие!
– Теперь запьем эту радость! – сказал Эхе и на руках понес Каролину в горницу.
И в этот вечер не было счастливее этих людей.
А в это же время наверху, в своей светлице, тосковала боярышня Ольга, делясь своими горькими думами с верной Агашей. Неделю назад, ночью, в саду прощалась она с Алешею. Он ехал по поручению ее отца в Рязань и заклинал ее подождать его возвращения. Как они оба плакали! Как целовал он ее!..
– Если выйдет не по – нашему, сложу я под Смоленском свою голову! – сказал он Ольге, а она могла в ответ только крепко прижаться к его груди, говоря:
– Прощай, мой соколик!
И так и вышло. Вчера пришла матушка и сказала, что будут теперь все к свадьбе готовиться, чтобы до похода дело окончить.
– Ах, Агаша, Агаша! Подумать боюсь даже, как Алеша вернется! – воскликнула боярышня. – Что будет с ним!
– Полно, боярышня! – ответила более практичная Агаша. – Нешто он ровня тебе? Потешилась ты с ним в девическую вольность, а теперь и в закон пора. Смотри, князь‑то какой красавец!
– Не смей и говорить ты мне этого! – рассердилась Ольга. – Не люб он мне… хуже ворога, татарина! Что с Алешей будет? – заплакала она снова.
А княгиня Теряева и боярыня Терехова по приказу мужей спешно готовились к свадьбе. Ввиду событий и торопливости не собирались править ее пышно, а все же надо было хоть и к малому пиру приготовиться, а потом помещение молодым приспособить, приданое пересмотреть, одежды справить. Мало ли женского дела к такому дню! И, справляя все нужное, женщины, по обычаю, лили слезы, девушки пели унылые песни, а Ольга ходила бледная, как саван, с тусклым взором и бессильно опущенными руками.
Маремьяниха сердилась и ворчала:
– Что это, мать моя, ты и на невесту не похожа! Срамота одна!.. Словно тебя за холопа неволят.
– Хуже!.. – шептала Ольга.