Центр тяжести

Я все доделал, мам. Я дописал твой роман.

– Любишь все круглое, а?

Егор закивал.

– Тебе бы понравился наш учитель математики. Он круглый дурак.

Что со мной не так? Я плохо человек? Или просто трусливый? И есть ли разница?

Морфин почти сразу притупил боль, рассеял её, выгнал из комнаты, из проводов, обоев, стекол, плинтусов - отовсюду. И потолок успокоился, перестал дышать, давить и падать на меня. Боль оставалась где-то глубоко внутри, но тусклая, как пламя декоративной свечи, - я больше её не боялся.

С Викторией у нас не сложилось вовсе не потому, что я был «холодным» и «скользким»; она нашла во мне другие недостатки. Я был для нее недостаточно мужественным: не мог забить гвоздь, починить дверную ручку, прочистить засор, отрастить бороду, отремонтировать стиральную машину, перестелить и отциклевать паркет – короче, мужчина, в ее понимании, – это такой волосатый, вонючий чернорабочий, который спит в обнимку со своим ящиком с гаечными ключами и отвертками.

Офис Компании (серьезно, мы так ее и называли между собой – даже в переписке – просто «Компания», с большой буквы) располагался в краснокирпичном здании бывшего завода времен СССР – ну, знаете, огромные окна, высокие потолки, гигантские дверные проемы, – все было сделано для того, чтобы человек внутри чувствовал себя маленьким и незначительным винтиком в большой машине, направляющейся в светлое социалистическое будущее.

Я бы хотел точнее описать тот вечер, но я не помню всех подробностей. Память не похожа на киноплёнку, гораздо больше она похожа на бракованную книгу, книгу-уродца, из тех, что коллекционировал Грек. Чернила в ней блёклые, и строки наезжают друг на друга, и нумерация страниц нарушена, а иногда - ты видишь чистые листы.

Самое противное в том, что шутки у них, как правило, несмешные, и остальные дети реагируют вовсе не на юмор, а на репутацию.

– Ну, вы можете стать политиком. Или военным. Или адвокатом.

– Но я хочу приносить пользу! – сказал Графт. – Я много учился, я много знаю!

– Для того чтобы приносить пользу – знать недостаточно, – сказали люди в белых халатах.

Я и раньше знал, конечно, что он слабый, но в тот момент я понял кое-что другое: он всегда выглядит так, словно на нем было написано "Осторожно, хрупкое".

История их знакомства - загадка. Они прекрасно помнят тот день - проблем в том. что он помнят его по-разному. Или, точнее, помнят разные дни.

– Что?! – Голова Грека появилась в окошке. – В смысле, не умеешь? – Ну, вот так. – Как можно не уметь свистеть? Все детективы должны уметь свистеть, это часть профессии! – Иди в жопу. Не умею – и все. – Ладно, не важно, нам в любом случае нужен какой-то позывной. Сигнал об опасности. Обычно используют свист, но ты же не можешь просто закричать. Я лихорадочно соображал, и тут меня осенило: – Ой, слушай, я ведь умею изображать пьяного селезня

Деда, а почему этот рынок называется блошиным? Тут ведь не продают блох. – О-о-о, – протянул дед. – Это давняя история. Когда-то, давным-давно, когда миром правили блохи, блошиный царь выпустил указ… – Деда. – А? – Мне тринадцать. Я не верю в блошиных царей