Фиеста. Прощай, оружие!

Это первая книга Хемингуэя, которую я полюбила всем сердцем.
Признаюсь, купила её из-за иллюстраций, они просто невероятные! До этого читала у автора "Старик и море" и "Иметь и не иметь", которые хоть и хороши, но не зацепили меня. Возникла мысль, что Хемингуэй просто не мой автор, поэтому на "Прощай, оружие" больших надежд не было. И первые 100 страниц, она не появлялась, зато потом я полностью погрузилась в историю Фредерика. Было больно читать о Первой мировой войне, о том, как она ломает человеческие судьбы. Особенно когда итальянская полевая жандармерия начала расстреливать не только чужих, но и своих, по нелепым обвинениям, руководствуясь своим страхом, а не рассудком... Мне понравилось наблюдать за тем, как постепенно Фредерик менял своё мнение о войне. Было грустно, когда ему приходилось прощаться с товарищами. И на равне с военной линией, понравилось развитие любовной. Я её не ожидала. Вначале это выглядело очередной интрижкой военного с медсестрой, необещающей превратиться во что-то большее. Но, я рада, что она переросла в любовь, хотя иногда она была чересчур слащавой... Конец... он разбил мне сердце... Конечно, всё было слишком радужно, и я ожидала, что что-то случиться, ожидала чего угодно, но только не того, что произошло... Это было больно, опустошающе... Ещё больнее было от того, что мы прощаемся с героем на этом моменте, хотя с другой стороны, для книги это идеальный конец, т.к. цепляет, не оставляет равнодушным и даёт самим додумать его дальнейшую судьбу...

Так уж получается, что всё, происходящее в этой жизни я воспринимаю не иначе как Божественное Провидение. Включая, приходящую ко мне литературу. Оставленное в электричке "Прощай, оружие!" Эрнеста Хэмингуэя также оказалось знаком свыше. Совершенно неожиданно я получил ответ на терзающий меня вопрос. История развития любовных отношений между главными героями романа американским архитектором Фредериком Генри и английской медсестрой Кэтрин Баркли, в основу которой были положены события автобиографичные (как и главный герой романа, Хэмингуэй служил на итальянском фронте, получил ранение, попал в миланский госпиталь. И именно здесь начался его роман с медсестрой. Эти события и стали основой для романа "Прощай, оружие!"). Но что знаменательно, в этом романе о Любви на войне автор, на мой взгляд, сумел в мельчайших деталях отразить эффект Флоренс Найтингейл - психологический феномен, когда чувство заботы и сострадания, испытываемое врачом или медсестрой к пациенту, перерастает в нечто большее - в Любовь... Как оказалось этот психологический феномен может проявляться не только в медицинской сфере, но и в нашей обыденной жизни. На мой взгляд, главным в эффекте Флоренс Найтингейл является не столько статус, а сколько испытываемое к другому человеку чувство сострадания. Так уж устроена человеческая природа, что даже знание о подобном феномене не оберегает нас от его влияния. Итак, как я уже говорил ранее - главным катализатором эффекта Флоренс Найтингейл является чувство сопереживания, сострадания к ближнему, желание облегчить его участь. При этом совершенно не обязательно, что подобные отношения могут перетекать в иную категорию. Главным для их развития будет оставаться всё же не либидо, а чувство заботы и сострадания... По сути - это Любовь христианская, Любовь жертвенная...

Я люблю поезда... Люблю куда-то уезжать из дома, ещё с детства, которое было небогато на путешествия, к сожалению... Поэтому кратковременная поездка к тётке в маленький городок Ковров во Владимирской области была целым событием и заканчивалась всегда моими скрытыми от родителей слезами на верхнем этаже плацкартного вагона, который возвращал меня обратно после всего двухдневного пребывания в маленьком военном городке. И снова удивительное совпадение...

Я возвращаюсь домой в поезде и, чтобы скрыть грусть на сей раз только от самой себя, пишу отзыв о рассказе, где поезд мчит двоих - мужа и жену, но отнюдь не домой. А скорее из дома и в неизвестное... Потому что после запланированного развода всегда наступает незапланированное и неизвестное для каждого. Дом, где жили двое заканчивается, сгорает... Может, поэтому им на пути, как зловещий символ, встречается горящая ферма и разбросанные на поле предметы домашней обстановки. И вся дорога будто "натощак" - постоянно твердит автор. А в дороге ведь часто бываешь натощак, потому что хочется есть, но это крайне неудобно, поэтому терпишь и тебе неуютно... Неуютно - как доживать последние месяцы, недели, дни, часы и минуты с нелюбимым человеком. Ты ждёшь, когда эта опостылевшая тебе "дорога", на которой попадаются случайные люди и виды, уже закончится, ты встанешь с сиденья, выпрямляясь в полный рост, выйдешь из прокуренного вагона и вдохнёшь всей грудью свежего воздуха, а потом... А потом неизвестность...

Американка, которая ехала вместе с этой парой, опустила штору на окне и моря не стало видно - единственного красивого вида в этом путешествии. Вот такие, как она, любят делать подобное в транспорте - зашторивать прекрасные виды, закрывать окна, чтобы не дай бог на простудиться от дуновения свежего ветерка. Всё верно - лучше умирать от жары в душном вагоне и не спать ночами, дрожа от параноидального страха крушения поезда. Бояться жизни, свободы, любви, всего настоящего, угрожающего обывательскому покою. Помешать своей дочери в любви и лишить её счастья по каким-то своим надуманным соображениям "любящей" мамочки, как сделала эта мещанка - узнаю знакомый почерк многих героев из нашей классики... Ну да, а потом утешить её канарейкой в клетке, которая будет напоминать дочке саму же себя.. Женщина в клетке, в которую её посадила собственная мать. Вот ещё один символ от автора.

Что там было у Хемингуэя в жизни на момент написания рассказа? Развод с женой. Все его ощущения и отразились в этом маленьком неуютном, как виды привокзальных путей, рассказе, который был всё время как бы натощак. Он молчит, она молчит - говорить не о чем, и только слышится монотонное постукивание рельс, да неприятное щебетание американки, укрывающей канарейку в шаль, вместо того, чтобы выпустить её на волю. Любовь ушла, другую прогнали вместе с красивыми видами на море, и осталась только птичка в клетке, да привокзальные рельсы, ведущие в неизвестность, а не дарующие сладкое предвкушение предстоящего путешествия. И все в клетке неуютного вагона, и каждый в своей внутри. Тяжело автору, тяжело читать...

"Канарейка чирикнула, и перья у нее на шее взъерошились, потом она опустила головку и зарылась клювом в перья. Поезд пролетел через мост и шел очень чистеньким лесом. Один за другим мелькали пригороды Парижа. В пригородах были трамваи, и на стенах, обращенных к полотну, большие рекламы: Белль Жардиньер, Дюбонне и Перно. Все, мимо чего проходил поезд, выглядело словно натощак."

Я сдаюсь! Не смогла полюбить Хемингуэя. Насильно мил не будешь. Три раза мимо. Вот за " Прощай, оружие" мне очень обидно. История имела оооогромный потенциал, но автор всё запорол.

Сюжет. Главный герой ( его имя упоминается несколько раз за весь роман, поэтому я его не запомнила) американец, но воюет на Итальянском фронте и влюбляется в английскую медсестру Кэтрин Баркли. Из всех работ Хемингуэя это самая сюжетная, но конфликта в ней нет. Действий много.

Герои. Я не поняла мотивацию гг пойти добровольцем на фронт ( от скуки?). Кэтрин просто слащавая амёба. Про второстепенных персонажей ничего сказать не могу так как они не прописаны от слова совсем. Бесконечное распитие алкоголя в наличии.

Слог. Мне вообще не нравится телеграфный стиль Хемингуэя. Он какой - то рваный и сухой. Повествование ведётся от первого лица в прошедшем времени.

Атмосфера. Не чувствуется атмосферы войны. Вообще ничего не чувствуется.

Любовная линия. Она просто сделанная на отвали. После первой встречи с человеком говорить, что люблюнемогу это не нормально.

Кому рекомендую прочитать. Если вам нравится телеграфный стиль и бесконечное распитие алкоголя, то рекомендую.

Кому не рекомендую прочитать. Если хотите красивой истории любви, то нет.

"– Что с тобой, Ник? – спросила Марджори.

– Не знаю, – ответил Ник, собирая хворост для костра.

Они разложили костер. Марджори сходила к лодке и принесла одеяло. Вечерний ветер относил дым к мысу, и Марджори расстелила одеяло левее, между костром и озером.

Марджори села на одеяло спиной к костру и стала ждать Ника. Он подошел и сел рядом с ней. Сзади них на мысу был частый кустарник, а впереди – залив с устьем Хортонс-Крика. Стемнеть еще не успело. Свет от костра доходил до воды. Им были видны два стальных удилища, поставленных под углом к темной воде. Свет от костра поблескивал на катушках.

Марджори достала из корзинки еду.

– Мне не хочется, – сказал Ник.

– Поешь чего-нибудь, Ник.

– Ну, давай.

Они ели молча и смотрели на удочки и отблески огня на воде.

– Сегодня будет луна, – сказал Ник. Он посмотрел на холмы за бухтой, которые все резче выступали на темном небе. Он знал, что за холмами встает луна.

– Да, я знаю, – сказала Марджори счастливым голосом.

– Ты все знаешь, – сказал Ник.

– Перестань, Ник. Ну, пожалуйста, не будь таким.

– А что я могу поделать? – сказал Ник. – Ты все знаешь. Решительно все. В том-то и беда. Ты прекрасно сама это знаешь.

Марджори ничего не ответила.

– Я научил тебя всему. Ты же все знаешь. Ну, например, чего ты не знаешь?

– Перестань! – сказала Марджори. – Вон луна выходит.

Они сидели на одеяле, не касаясь друг друга, и смотрели, как поднимается луна.

– Зачем выдумывать глупости? – сказала Марджори. – Говори прямо, что с тобой?

– Не знаю.

– Нет, знаешь.

– Нет, не знаю.

– Ну, скажи мне.

Ник посмотрел на луну, выходящую из-за холмов.

– Скучно.

Он боялся взглянуть на Марджори. Он взглянул на Марджори. Она сидела спиной к нему. Он посмотрел на ее спину.

– Скучно. Все стало скучно.

Она молчала. Он снова заговорил:

– У меня такое чувство, будто все во мне оборвалось. Не знаю, Марджори. Не знаю, что тебе сказать.

Он все еще смотрел ей в спину.

– И любить скучно? – спросила Марджори.

– Да, – сказал Ник.

Марджори встала. Ник сидел, опустив голову на руки."

Ты не знаешь, Ник, что мне сказать? Ну так, давай я вместо тебя скажу сама себе то, в чём ты так боишься признаться... А может и не боишься, а просто не знаешь. Не знаешь сам себя, Ник. А я знаю...
Тебе не скучно любить, потому что ты и не любил. Любить скучно не бывает, Ник. Любовь - она ведь каждый день, в каждой мысли, в каждом вздохе.. Дышать ведь не бывает скучно, верно?
Ты говоришь, что я всё знаю. Да, я всё знаю, ты прав. И чем я лучше, тем скучнее для тебя, смешно... А знаешь, почему, Ник? А я тебе и не была никогда интересна. Тебе нравился флирт, весёлый и ни к чему не обязывающий. Вот эта новизна, это лёгкая душистая пыльца, которую ты снял с меня, словно пчела с цветка... А дальше аромат, который не лезет в твои ноздри, Ник... Со мной уже такое было, милый.
Мне больно, Ник, слышишь? Мне опять больно, но на сей раз боль невыносимая. Нет, ты не слышишь меня, и не видишь, и уже давно, и даже сейчас, когда говорю... Тебе всегда было это безразлично, я знаю. У пыльцы ведь нет души, верно? Извини за шипы. Они от любви, Ник.

Подуставшая женщина, немного растерянный американец и освещенные солнцем белые горные хребты. Рельсы разделяюие по одну сторону бар, по другую холмы. Какую сторону выберет женщина?
Коротенький, будто подслушанный диалог американца и его спутницы. Американец, не выслушаеться в слова своей женщины, пытается убедить сделать её "операцию", быстренько хочет избавится от этой проблемки, и продолжить жить как раньше. Женщина смотрит на горы. Надоели вина, пиво, абсент, эти разъезды. Лишь эти горы - что-то другое, к чему хочется тянуться. Горы - как белые слоны.

Выдавленная улыбка:

Теперь забудь про горные хребты. Выбор сделан.

Тик-так, тик-так... Так пишет Хемингуэй рассказы в моём восприятии. Простые слова сливаются в простые предложения, которые иногда даже повторяются по нескольку раз. Немного напоминает бормотание спросонья, будто человек, пока помнит, монотонно и старательно рассказывает кому-то свой странный сон. Но я уже привыкаю к его стилю и принимаю его. А этот рассказ подкрался ко мне сам и напомнил о значимой и печальной для нас дате 22 июня.

Человек пришёл с войны. Эта тема часто и тревожно мелькает у автора, да и вообще в литературе, проникая в разные её жанры. То, что было до войны для бывшего фронтовика как-то утратило смысл и обесценилось. "То время, вспоминая о котором он чувствовал внутреннее спокойствие и ясность, то далекое время, когда он делал единственное, что подобает делать мужчине, делал легко и без принуждения, сначала утратило все, что было в нем ценного, а потом и само позабылось." 

А ведь природа создавала нас для мирной жизни. Но так уж устроена психика - сначала всё для того, чтобы выжить, а потом уже всё остальное, как в пирамиде Маслоу. И на самом деле это страшно для психики мужской. Тебя выдёргивают из привычной среды, подменяя твою вселенную на другую, а затем после ужасов войны возвращают обратно в прежнюю жизнь, где ты должен психологически возродиться словно птица Феникс из пепла и по возможности преуспеть в делах мирских. Но пока, первое время, герой предпочитает вести рассказы о войне, за которые цепляется психика, как за самое яркое, чем она жила последние годы.

"Кребсу стало противно преувеличивать и выдумывать, и когда он встречался с настоящим фронтовиком, то, поговорив с ним несколько минут в курительной на танцевальном вечере, он впадал в привычный тон бывалого солдата среди других солдат: на фронте он, мол, все время чувствовал только одно – непрестанный, тошнотворный страх. Так он потерял и последнее."

Герой этой короткой истории немного потерялся, несколько завис, так сказать, в промежуточном состоянии адаптации. У него сбились ориентиры. Он пока не работает и странно относится к женщинам. Предпочитает просто наблюдать и не понимает, нуждается ли он в них, собственно. На войне ведь не до них было. А сейчас на ухаживания и разговоры будто и сил нет. Хочется их присутствия, но хочется простоты и тишины, а это часто не про женщин. Так что и тут некий психологический ступор. Он знает, что любит сестру, но не знает - любит ли своих родителей. Здесь чувствуется недосказанность. Может проблема давнишняя, мирская, а возможно, что война наложила свои тени.

Тонко передаёт автор эти движения души героя, как бы приглашая понять состояние человека, который вернулся с войны, но не вернулся в мирную жизнь, потому что в его восприятии окружающего ещё не осел прежний туман. И так это ненавязчиво, почти шёпотом, поэтому прислушиваешься и веришь. Тик-так, тик-так...

Удивительно, сколько новых, для того времени писателей и новых романов появилось после Первой мировой войны, именно о событиях этой 1-й мировой и рассказывающих.

Написанный в 1929 году этот роман Хемингуэя как раз из вышесказанной «обоймы».

Главный герой - американец Фредерик Генри во многом автобиографичный персонаж, и писатель, который сам был на фронте как раз в тех самых местах, где идет повествование, через своего героя видимо не только как бы заново проживает те свои эпизоды но и идет дальше, насыщая чувственной драматургией всё повествование.

В результате получилась одна из самых ярких любовных и антивоенных книг, ставших на полку значимых произведений XX века.