А как же клятва, которую ты только что давала? Забыть, будто и не было.
Если Бог есть – он ее поймет.

Ни один музыкальный инструмент не может рыдать, как виолончель. Даже человек не может.

Ципора берет с полки книгу, которой восхищалась в юности, но, проглядев первую страницу, кривится. Что же устарело, думает она, оригинал, перевод или я?

Она хотела тишины. Нет, не молчать, а просто побыть в тишине. Расслышать шум внутри себя.

У него все было густым: брови, волосы, нос, губы. Он был реальным, настоящим. Не то что она, с чертами лица, будто нарисованными тонким карандашом. Но при этом Габриэла чувствовала, что ее душа прикована к реальности, а его вибрирует, вспыхивает и гаснет, как пламя.

Идиш не мёртв. Он просто притворяется мёртвым, чтобы его оставили в покое.

Книга, которую она переводит, стоит на металлической подставке, этаком гинекологическом кресле для книг.

“У меня будет гангрена, мне ампутируют руку, и я не стану виолончелисткой. Но зато у меня будет парень”.

Можно ли считать Габриэлу и Йонатана нацией? Их идентичность определена территорией (художественная гимназия), есть общая история (пусть и очень короткая), один язык (грандиозно, гротескно, инфернал), традиции (кормление уличных кошек), культура (старые книжки и виниловые пластинки), обычаи (грызть ногти), но все-таки никакая они не нация. На самом деле даже определение “пара” звучит в их случае преувеличением.

Габриэла плетется вдоль кладбищенской стены по улице Трумпельдор и представляет, как бы Йонатан прокомментировал это. Например, как фильм о животных: “Известно, что габриэлы плохо функционируют по утрам, а в холодные дни вообще с трудом перетаскивают свое тело с места на место”. Сейчас ей кажется вполне логичным, что труп тоже называют словом “тело”.

Взгляд Габриэлы натыкается на коробку с подержанными стихотворными сборниками, выставленными на распродажу. Стоп!.. Верхняя книга в пачке сигналит ей: “Да, да!” — а Габриэла такая: “Не может быть!” — а редкая книга ей: “А вот и может!”

Даже в пылу праведного гнева в нас всегда найдется место для ядовитой критики по совершенно не относящемуся к делу поводу

Мозг - организатор преступного замысла - больше не желает ни за что отвечать и практически впадает в кому

Она...рассматривала перевод как посредника в любви. Считала, что писатели жаждут читательской любви, а читатели хотят влюбиться в автора. Как переводчик она старалась изо всех сил передать точные время и место тайной встречи, а главное, тон послания. Считала, что если не быть точным, то суженые не влюбятся.

даже в пылу праведного гнева в нас всегда найдется место для ядовитой критики по совершенно не относящемуся к делу поводу

Все системы были на грани коллапса: дыхательная, пищеварительная, система образования.

Уравнения выводят ее из равновесия, дроби дробят на части, а словесные условия задач лишают слов.

Я поклялась себе, что не повторю этих ошибок со своей дочерью, и я действительно не повторила. Я наделала кучу своих.