Софья Петровна

Бывают моменты, когда я очень радуюсь, что живу именно сейчас. Например, после прочтения этой повести.
Софья Петровна неожиданно оказывается конформисткой, приспособленкой. Довольно быстро она привыкает к новой советской власти. Порой ей кажется, что так было всегда. Как же иначе.
И она поверить не может, что при этой советской власти может происходить что-то странное. Она верит всему. Верит газетам, собраниям. Самое страшное, что всему этому верит и её сын.

И ничего не случилось...

"Невиновных не арестовывают. Честному человеку в тюрьме делать нечего. Он казался хорошим человеком, но мы, видимо, потеряли бдительность и упустили классового врага." Как же тяжело человеку, свято верящему в режим и партию, понять, что не все так честно и красиво. Видимо, выход состоит только в безумии.
Софья Петровна любила Родину. Софья Петровна любила сына. Но в какой-то момент пришлось выбирать, какую же любовь оставить в своей жизни. И выход нашелся в безумии. Не самый плохой, наверное, выход.
Страшно.

Такая небольшая повесть и такое большое опустошение после нее. Сколько их, таких Софьи Петровных, которые не верили, до конца не верили, что вот так просто дорого и любимого человека можно взять под арест, присудить 10 лет и отправить в неизвестность. А ведь он честный коммунист, рабочий человек и ни слово нигде и никогда. Как поверить и признать то, что он сам признался в террористической деятельности? Сам?! Как?! Ведь «в нашей стране с честным человеком ничего не может случиться» (с). Только не твой сын, муж, брат, коллега…
Эта повесть посвящается тем, кто не верил. Это повесть посвящается всем женщинам в тех очередях, что сутками стоят в надежде узнать о судьбе дорого человека. Это повесть о целом поколении людей.
Эта повесть посвящается всем Софьям Петровнам нашей современности.

Твардовский отказался в начале 1960-х годов публиковать эту повесть в "Новом мире" - по пунктам и в деталях разнес этот опус Л.Чуковской,которая считала свой текст вершиной своего творчества.Твардовский порекомендовал ей продолжать заниматься тем,что у нее хорошо получается - редактированием.За невысокий художественный уровень текста от его публикаций отказались и другие литературные журналы,тем более,что на данную тему были предложения от других авторов Сама Чуковская была убеждена и горячо доказывала редактору журнала"Сибирские огни",что "если повесть представляет какую-нибудь ценность,то ценность ее - в дате написания".Ей было важно быть признанной первой,а не лучшей среди прочих авторов,высказавшихся на эту тему.Когда эта повесть в середине 1960-х под другим названием вышла зарубежом,то у Лидии Корнеевны поехала "крыша" - вот наконец пришло признание ее,как писателя!На Западе никого не интересовал невысокий художественный уровень такого сочинения,а главным была освещенная тема,которая хорошо вписывалась в их борьбу с советской социалистической системой.Чуковская опубливоала еще несколько своих сочинений на Западе,но писателем так и не стала.Она и сама признавалась,что у нее недостаточно воображения,чтобы быть писателем.А все ее повести - это в той или иной степени автобиографические тексты,освещающие то окружение,в котором ей приходилось работать, и они мало отвечают требованиям,с которыми принято подходить при оценке уровня художественной литературы.Чуковская еще писала стихи,но кроме ее отца ими никто не восторгался,и об этом мало кто знает.За рубежом их бы не стали печатать,так как в них нет строк обличающих страну,в которой она жила.А художественную ценность они не представляют.Лидия Корнеевна запомнилась,как создатель "Записок об Анне Ахматовой".В них видны ее профессиональные навыки стенографа и редактора высокого уровня,плюс привычка к систематической работе со словом.К ее литературному наследию нужно добавить воспоминания об отце и их переписку.Все остальное художественной ценности не представляет.Когда она выступала с критикой детской литературы,то ее оппоненты отмечали,что в понимании Чуковской "жизненная правда состоит в изображении лишь темной стороны жизни".Это большая удача,что ей не суждено было занимать место чиновника от культуры,иначе бы советские дети не прочитали бы книжки нескольких замечательных детских писателей.Так в свое время запрещали детские книги ее отца,находя в них то,чего не подразумевалось автором.

В серии «Предметы культа», которую выпускает «Редакция Елены Шубиной», выходят знаковые для русскоязычной литературы ХХ века вещи. Исполненные бед и трагедий биографии авторов нередко перекликаются с написанными ими действительно культовыми текстами. Так вышло и с тремя повестями Лидии Чуковской, собранными под одной обложкой. Первые два текста художественные, третий — автобиографический, но объединены они прежде всего описанной эпохой: и вымышленные, и реальные персонажи оказались в жерновах репрессий. Созданные в разные годы, но не публиковавшиеся до1990 годов вещи могли никогда не добраться до читателей, если бы не случился развал СССР, принесший надежду на перемены и обнародование архивов.

«Нет, моей памяти никто не позволит превратиться в книгу.

И гложущему меня вопросу.

Зачем же я совершаю свой спуск?

Я хочу найти братьев — не теперь, так в будущем. Все живое ищет братства, и я ищу его. Пишу книгу, чтобы найти братьев — хотя бы там, в неизвестной дали».

Иду на грозуПоследняя тетрадьЭта странная жизнь
Предметы культа
И история женщины, по капле приучающей себя к отравляющей действительности и теряющей близких, и повесть о переводчице, приехавшей в писательский поселок, чтобы поработать и создать важный для себя текст, и неоконченная, как оборванная мелодия, документальная повесть о губительных 1930–1940‑х — все это единая лента, скорбная летопись страшных времен, зафиксированная при этом без спекуляционного надрыва, но в холодной бескомпромиссной ярости человека, потерявшего самое дорогое. Человека, не знавшего ни покоя, ни сколько бы то ни было долгого благополучия. Человека, утратившего даже надежду на возмездие, но просто единственно жаждущего вернуть имена ушедшим — оклеветанным, униженным, сломленным, впавшим в забытье, а затем уничтоженным и пропавшим в безвестности, замолчанным согражданами.

«Это не стихийное безумие, столько раз охватывавшее в прошлом темных людей, это нарочито организуемый, планомерно распределяемый бред, бред с заранее обдуманным намерением».
Сборник открывает предисловие составителя Павла Крючкова — сотрудника Дома‑музея К. И. Чуковского, лично знавшего и, можно без преувеличения сказать, дружившего с писательницей — и завершает послесловие Елены Чуковской, ее дочери, маленькой Люши из «Прочерка».

Чуковская, безупречно владеющая стилем, пишет чисто и цельно. Тексты ее, созданные в классическом мемуарном каноне, но не без стилистических и личных до интимности добавлений, придающих деталям объем, прозрачны. В них есть и кристальная ясность, и сгущающаяся тревога. Единственное чего нет — беспристрастности. Невозможно оставаться равнодушным свидетелем в этих условиях. Желание исследовать воздействие «распределяемого бреда» и горестная память выступают движителями, душевными энергиями этих сильных по форме и цельных, несмотря на незавершенность и продиктованные обстоятельствами пробелы, текстов.

Два слова, которые сидели в моей голове - больно и страшно. К слову, больно было по-разному. Конечно, это в первую очередь переживания матери, которая не понимает, что происходит. За что взяли ее сына? Где он? Когда освободят?
Она учится жить в новых обстоятельствах и у нее не очень получается. Да, она понимает механизм работы, как стоять в километровых очередях и днем, и ночью. Но. Одно большое НО. И здесь мы подбираемся к другому "больно". Она напрочь отказывается посмотреть правде в глаза. Она игнорирует факты, которые маячат перед ее лицом. Она продолжает верить в советскую систему. Думает, что сына взяли по ошибке. И самое отвратительное - она осуждает женщин в очереди, потому что их сыновья то точно "вредители" и виновны, наша система работает, у нас просто так держать не будут, разберутся и выпустят. Она осуждает Алика, друга ее сына, и думает, что это он как-то своей вспыльчивостью повлиял на арест ее сына. Даже когда вся ситуация оборачивается против нее и осуждать начинают уже ее из-за контактов с арестованными и "подозрительными", она все равно до конца не понимает.

Все это можно описать вторым словом, которое я использовала в заголовке - страшно. И страшно и сейчас это видеть.