Один день Ивана Денисовича. Рассказы

"А конца срока в этом лагере ни у кого еще не было".

Впервые рассказ Солженицына (с изъятием самых острых политических моментов) был напечатан в журнале "Новый мир" (№ 11, 1962), благодаря протекции Твардовского. На фоне произведений того времени "Один день Ивана Денисовича" сразу же привлёк к себе внимание читателей, прежде всего гражданской смелостью и новизной темы. В наше время уже никого не удивишь откровениями о лагерях, пишут о них многие и по-разному. О тех временах, когда мог схлопотать 58-ю под общую гребёнку - не зная за собой никакой провинности. Особенно, если довелось побывать в немецком плену.
Так и с Шуховым случилось, за измену родине сел, вину свою признал.

Дал показания, что сдался в плен и выполнял задание немецкой разведки. Просто задание, так как даже вместе со следователем не смогли придумать какое именно.

Солженицын не пытается вызвать жалость беспросветными условиями выживания, не рвёт читателю сердце суровыми картинами издевательств, не демонстрирует озлобление зэков. Всё это присутствует, так как оно было. А бывало всякое. Но учились люди выживать и в самых нечеловеческих условиях. Приходилось приноравливаться - где умом брать, где хитростью, смекалку применять. Как не потерять капли похлёбки, не вылизывая миски (всегда нужно корочку хранить, ею и вытирать дно досуха), как объект утеплить и печурку быстро соорудить, где дерева раздобыть, к каждому начальнику над тобой подход найти, изучив его характер и привычки... Не сразу набираешься лагерной мудрости, но без неё не выжить.
"Это верно, кряхти да гнись. А упрешься – переломишься."
"Запасливый лучше богатого."
"Кто быстро бегает, тому сроку в лагере не дожить -упарится, свалится."
"Начальник и в рабочий-то час работягу не сдвинет, а бригадир и в перерыв сказал – работать, значит работать".
"Отвечать – так вместе".
По таким принципам выживали-выдюживали.
Солженицын в рассказе об одном дне Ивана Денисовича выбрал не обычный день - тяжёлый и безрадостный, а наоборот, изобразил самый счастливый. За восемь лет отсидки Шухов всяких порядков нагляделся, в каких только переделках не побывал - опыта лагерного набрался. Опыт да сноровка, руки работящие да житейская мудрость - главная помощь Ивану Денисовичу.
И вот этот день. Казалось бы, такой как всегда, но удача не оставляла главного героя. А какая же удача у лагерника? Читаешь и горько становится... Именно за этот приём я готова поставить произведению высший балл. Изображая лагерное счастье (вроде бы положительный момент), автор даёт возможность заглянуть и оценить параметры обычного дня. Самое страшное пряча от читателей, разрешает додумать и представить самим. Вот он, СЧАСТЛИВЫЙ ДЕНЬ!

Книгу слушала в исполнении самого автора. А кто может лучше расставить акценты и ударения в тексте, чем сам писатель? То, что выбор сделала правильно, удостоверилась, перечитывая отдельные куски глазами (например, чтобы добавить цитату). Вдруг замечала, что теряю тот смысл, который услышала или воспринимаю чуть по-другому.

А. И. Солженицын — автор непростой и противоречивый. Читать его зачастую нелегко. До сих пор помню свои мучения над его «В круге первом». Но рассказы его авторства читались намного легче, с интересом.

«Один день Ивана Денисовича» - одно из известнейших произведений Солженицына. Читая его, я словно снова оказалась на страницах «Записок из мертвого дома» Достоевского, только на сто лет позже... И мало что изменилось на каторге за это время. Да и что должно было измениться? Тюрьма — есть тюрьма. Уклад этого вынужденного «государства», пожалуй, самый прочный из всех существующих. И у Достоевского, и у Солженицына в этих их каторжных произведениях общее то, что авторы не пытаются ужаснуть чем-либо. Манера повествования очень мирная, ровная и спокойная. Писатель, словно бы хроникер, просто рассказывает о той жизни, как она есть. Мурашки уже ползут у читателя по мере чтения только от его собственного осознания невозможности подобной жизни — труда на тридцатиградусном морозе (порой даже увлекательного, спорого труда), постоянных мыслях о пище, о том, как сэкономить лишние 200 грамм серого хлеба, чтоб потом «попировать»; как пронести кусок ножовки в барак, чтобы сделать из него сапожный ножик для заработка, и не заработать десять суток карцера. И как научиться не думать о воле, о родных, живущих там другой, непонятной и переменчивой жизнью, в которой вряд ли теперь когда-то найдется место ссыльному...

Эта повесть принесла Солженицыну мировую известность, многие литераторы утверждают, что она повлияла даже на дальнейших ход истории СССР. Не берусь судить как, но, возможно, на тот период так оно и было. Я знаю, что отношение к Солженицыну очень противоречивое как среди читателей, так и среди критиков, историков, литераторов. Поэтому не берусь судить и о его личности, достоверности его произведений. И, честно говоря, знакомиться с его биографией тоже желания нет — именно из-за всех политико-литературных, скажем так, дискуссий вокруг имени Солженицына. Как простой современный читатель, я скорее воспринимаю этот рассказ как художественно-историческую хронику, которая позволяет узнать о минувших событиях, ужаснуться бесчеловечности режима и невероятной способности человека приспосабливаться и выживать.

«Матренин двор» - очень тяжелый рассказ. Он произвел на меня большее впечатление, чем «Один день Ивана Денисовича». В который раз убеждаюсь, насколько жизнь наших бабушек и прабабушек была тяжелой. Поколению, родившемуся в начале прошедшего века выпало пережить революцию, две войны, неоднократный голод, годы тяжелейшего труда и лишений. И при этом практически постоянной нищеты для большинства. Романтизация строительства светлого коммунизма по прошествии лет не смогла скрыть тех тягот, через которые прошел простой народ, крестьяне, отдававшие последние крохи колхозам. Моя прабабушка, которая близится к своим 100 годам, хоть и была очень многим довольна в СССР, давшем ей жилье, работу и многие привилегии, когда она рассказывала о довоенном и послевоенном времени и жизни в колхозе — вот уж где мурашки бегут. Но рассказ «Матренин двор» только фоном говорит о политике. В центре рассказа — человек, «праведник, без которого, по пословице, не стоит село. Ни город. Ни вся земля наша». Но жадная до наживы жизнь (читай, люди) готова раздавить такого праведника. Это рассказ о губительной жадности и одной неприкаянной и несчастливой жизни женщины, которой и в голову не пришло бы пожаловаться на свой жребий.

Понравился также короткий рассказ «Правая кисть» - яркая иллюстрация бюрократии и безразличия государства к своим заслуженным героям и ветеранам, даже если стоит вопрос о здоровье и жизни человека. Актуально и по сей день. Как и рассказ «Для пользы дела» где новое, выстроенное самими студентами, здание техникума в последний момент сдают под НИИ.

«Случай на станции Кочетовка» - рассказ заставляет задуматься, как ответственное выполнение долга по уставу военного времени может отразиться на судьбе другого человека. Мы не узнаем финал истории случайного гостя на железнодорожной станции. Человек просто появился на несколько минут и пропал бесследной жертвой беспощадного государства и времени, а нам останется только гадать, заслужил он это или нет...

В целом, мне понравились рассказы Солженицына. Не могу сказать, что читается он легко, по-разному. Но сюжеты интересные и обычно вызывают на размышления: на чьей стороне правда? И не всегда ответить бывает просто.

Провожает такими словами один из 3656 дней Шухов Иван Денисович, главный герой повести. Прошел день, ничем не омраченный, почти счастливый. Десять лет, как один день. Но, заметить надо, "почти счастливый".
Уму непостижимо! Как выжить, не сойти с ума, вытерпеть, не утратить человеческое обличие, не возненавидеть ближнего своего, не сломаться, остаться живым и физически и душевно?!
И за что? За пару дней, проведённых в плену у немцев, объявлен шпионом, фашистским агентом, предателем родины, предавшей любого, кто вынужден жить вот так, как Иван Денисович в эти 3656 дней или плюс 5475.

Я не люблю сравнивать книги. Кто лучше написал/передал атмосферу лагерной жизни, Шаламов, Солженицын, Прилепин и другие. Главное - книги написаны и всегда найдут своих читателей. И подобные произведения вычищают их души, выметают всё затлевшее, помогают оценить то, что имеем.

Просто о страшном - так можно охарактеризовать "Один день Ивана Денисовича". Даже само название, совсем простое и обыденное. А за ним, тоже просто, лаконично, без бурных эмоций и рассуждений, спокойный рассказ о пребывании невинного человека в аду и его попытках выжить там.

Я читала довольно много диссидентской литературы. Но это произведение занимает для меня особое место. Здесь писатель как бы "отрешается" от собственного отношения к происходящему, а смотрит на это глазами простого, малограмотного деревенского мужика. Он не очень-то рассуждает о причинах происходящего, а просто выживает, стараясь при этом не пасть слишком низко и не отягощать свою совесть.

Иван Денисович отнюдь не святой. Он не стесняеться "закосить" лишние миски с кашей, утащить чужой сверток толя, стянуть поднос у другой бригады. Но все это он делает не лично для себя, а для своих однобригадников, для них это очень важно, чувство товарищества, спаянность - даже здесь, в лагере это единственный способ противостоять окружающему кошмару. Но все же главный герой не переходит ту грань, которая отделяет человека от животного - не лижет чужих мисок, не отнимает у слабого, не клянчит еды и сигарет, униженно глядя в глаза, как бездомная собака. В этом его сила.

Когда повесть прочитали бывшие узники Гулага, на Солженицына посыпались замечания, мол, в своем рассказе он изобразил больно хорошие условия для заключенных. Мол, бывало гораздо хуже, и, окажись Иван Денисович в золотом забое, а не на строительстве мастерских, тут бы он вел себя по-другому. Все может быть. И твердости человечесокй есть предел. Но тут главное, что все они - и Иван Денисович, и Алешка-баптист, и кавторанг, и Цезарь Маркович, каждый по-своему противостоят нечеловеческой среде, в которой живут. И у них даже получается создать какое-то подобие нормальной жизни.

А герой... Хочется надеяться,что он выживет и вернется наконец в свою деревню, к семье, к земле. И забудет все произошедшее, как страшный сон.

На мой взгляд, сборник создан неудачно. Хорошо прочитались лишь две повести «Один день…» и «Матренин двор», да рассказ «Правая кисть», все остальное ужасно скучно и местами сильно раздражало налетом советчины, а я как-то совсем не принимаю советской прозы. После прочтения книгу захотелось отдать в библиотеку, может быть там она найдет своего верного читателя, которым я не оказалась.
Про репрессии всегда читать страшно, потому что не хочется верить, что подобное вообще было возможно, особенно сейчас, когда человеку многое стало доступным, а за лишнее неверно сказанное слово никому ничего не будет, даже если выйти на Красную площадь (если, конечно, не нарушать закон). Но время, когда каждому необходимо было следить за каждым произнесенным звуком, за каждой нечаянно залетевшей мыслью, в нашей стране было, и важно (!) об этом ни за что и никогда не забывать, чтобы избежать возможных повторений. Поэтому важно читать такие произведения, как «Один день…», даже если при этом все внутри переворачивается…

Кто кого сможет, тот того и гложет

Александр Исаевич описывает в этом рассказе (его и рассказом-то язык не поворачивается назвать, больно уж велик) лагерный быт заключённых. Да не простого лагеря, а смертоносного — Особлаг, из которого выход для большинства заключённых — вперёд ногами.
Для меня произведение не стало откровением и не знаю, может ли стать хоть что-то, после великого и поистине ужасного "Архипелага ГУЛАГа". Я уже писала рецензии на первый, второй и третий тома "ГУЛАГа".
Собственно, именно "Архипелаг" и подтолкнул меня к такому начинанию, как кропание рецензий на прочитанное. Не смогла молчать. Да и можно ли молчать, читая такое?

"Один день" пестрит многочисленными документальными подробностями каторжной жизни:

Солженицын повествует о судьбах разных людей, которых тоталитарное общество согнало в одну яму. Тут и "кавторанг", капитан второго ранга, Буйновский (начинающий потихоньку "доходить", т.е. загибаться), и баптист Алёшка:

и многострадальные "прибалты", сидящие за то, что "живут у нас под локтем и отгораживают от нас море":

и злобные "бендеровцы":

и московская интеллигенция (кинооператор Цезарь), и другие "враги народа". Как в "Чиполлино" (который, к слову, является аллюзией на итальянский фашизм) — все порядочные люди сидят в тюрьме.

Огромное спасибо Александру Исаевичу за то, что сохранил, донёс до нас страшную правду. А по поводу публикации "Ивана Денисовича" — удивительно, что Хрущёв разрешил это обнародовать... Гласность, одним словом. Потом уже понял свою ошибку, да поздно.

Александр Солженицын.
«Один день Ивана Денисовича»

Небольшая повесть об одном дне пребывания в советском лагере некоего Ивана Денисовича.
Моё первое знакомство с творчеством Солженицына произошло четыре или пять лет назад. Тогда я безуспешно начинал читать Архипелаг Гулаг целых четыре раза. Но больше 30-50 страниц меня не хватало.
И вот теперь наткнувшись на эту маленькую повесть, я решил начать заново знакомство с ним.
Единственным аргументом для этого был размер повести.
Поднимаемая тема является очень сложной в силу того, сколько замалчивалось в советское время.
Сталинские репрессии под предводительством его палача Лаврентии Берии…
Наш герой попадает в лагерь в начале войны и на момент описания его обычного дня проводит там уже десять долгих лет.
Перед нами предстаёт человек, измученный тяжким трудом, у которого только одна мысль: только бы пережить день…
У заключенных и у солдат в принципе одна судьба пребывания в тюрьме и части (на фронте). И их гложит одна и та же мысль, изложенная мною выше.
Жизнь в лагере не изобилует разнообразием и достатком. Каждый выживает как может, цепляясь за любую возможность ухватить лишнюю ложку супа, сигаретку, любой элемент одежды…
Здесь выживает сильнейший. И бывалые заключенные могут сразу определить - кто сможет, а кто нет. Глаз, как говорится, уже намётан. Здесь, как и везде, важно завести правильных друзей, «подмазаться» к кому нужно.
Но даже в таких суровых условиях есть место человеческим отношениям. Око за око, зуб за зуб.
Есть ты не слабохарактерное говно, то тебе, возможно, повезёт и ты сможешь прорваться сквозь эти оковы и вырваться на свободу.
Но, к сожалению для простого человека, такие места строились, чтобы сломать человека, заменить его имя на номер. Согласитесь, есть что-то схожее с нацисткими концлагерями…
Наш герой живёт воспоминаниями о доме, о жене, о детях, о том, как ему будет сложно устроиться на работу, когда выйдет на свободу. Но, тем не менее, ему хватает смелости на это. Хотя он не уверен даже в завтрашнем дне…
Сухой язык, скупые факты выживания, приспособления к тяжёлым условиям жизни. Жизни ли? Не знаю…
В принципе, ничего нового читатель из этой тяжёлой повести не узнает. Поэтому читать её или нет, решать вам.

Один день Ивана Денисовича
Повесть-откровение, повесть, поразившая меня и, пожалуй, раздвинувшая мои представления о возможностях литературы. "Один день Ивана Денисовича" - писательский подвиг Солженицына, настоящий человеческий подвиг. Молчать о ГУЛАГе было невозможно, но именно Солженицын взял на себя "удар", впервые правдиво, без резких "скосов" в ту или иную идеологию, глазами свидетеля, рассказал о том, что есть советская система вместе со всеми ее установками и идеалами.
"Один день..." может сильно повлиять на взгляды впечатлительных читателей (например, на мои). Теперь странно слушать людей, симпатизирующих Сталину и иже с ним, странно слушать слегка безумные выкрики патриотов-радикалов.
Так. Сворачиваюсь: уже какая-то публицистика и антисоветчина пошла. Знаменательно то, что читала я повесть на использованных с одной стороны листах А4, прямо-таки самиздат.

Один день Ивана Денисовича

Аж подёргивает от замятинского, когда читаешь «...сел старик Ю-81».

И еще мне всегда в таких случаях хочется написать предваряющий рецензийку ворнинг: я не имею никакого конкретного мнения об имярек, который жил, творил и делал хорошие и плохие дела, и не собираюсь его судить; я пишу исключительно о конкретном абстрактном (хороший каламбур) авторе прочитанных только что текстов; всё. Потому что вроде никто на меня и не нападает, а только вся эта огромная статья в википедии и прочий шлейф, тянущийся за тем или иным именем, давит на меня ужасно. (Страшно подумать, как он давит на живых людей, непосредственно включенных в эту историю.)

Матренин двор

После прочитанного «Тихого Дона» рассказы Солженицына тоже со своей стороны эпопея, только русской земли. Такая громадная эпопея в рассказах — в сотне, полусотне, в двадцати страницах, ну потому что знаешь, что и до первой и после последней страницы всё то же.
И деревня: сразу вспоминается прочитанный в школе Распутин, лес из детства, к горлу подкатывает слёзное и комковатое; как будто только это всё истинное. И еще — очень страшно стало. Потому что ведь и мои праведники — они умрут когда-нибудь.

Правая кисть

А иногда всё это читается просто как дневник человека, который очень много пережил. И тут дело не в том, что человек стал мудрецом или остался глупцом, никто не судит выводы и итоги; важен опыт, который был. И еще, конечно, всё зависит от доверия: либо ты веришь тому, кого читаешь, либо не веришь.

Случай на станции Кочетовка

Война. Страшно, что никогда не знаешь, кто свой, а кто предатель; и, может, никогда и не узнаешь. Сколько об этом написано и снято, а я только сейчас постепенно это начала видеть в текстах про войну. Доверие — игры разума.

Для пользы дела

И еще государство. Ужасающие, тянущее за горло бессилие перед огромной ворочающейся бессовестной машиной государства.

Захар-Калита

Всю классического рода литературу я сужу по Чехову, всё русское я сужу по Чехову — ну, так уж сложилось. Так вот, Россия А.И., по-моему, достойна чеховской: простота, и сосёт под ложечкой, и чувствуешь простор, иногда даже плакать хочется, и, главное, ничего не придумано.

Как жаль

Крохотулечка. Очень хороший.

Пасхальный крестный ход

И еще кроха. Сначала я сказала, что это как разговор-о-судьбах-России, только без чертовой демагогии. Но осадок почему-то остался странный: и хорошо (куда там, мастер же), но либо слишком лично, либо слишком публицистично. Что-то среднее между дневниковой записью и рассказом. Как будто чего-то не допрятал в спасительные междустрочья. Смущает в нём что-то, не знаю.

***
Приятно, хорошо читать, конечно: тоже не со стороны подсмотрено, откуда все или белые или черные, а изнутри, где каждый человек — человек. И то еще хорошо в этих классиках — от них знаешь, чего ждать, хотя бы по стилистике. Знаешь, что можно без опаски брать в руки книгу.

Только вот про такие книжки, на самом деле, и говорить-то что? Нечего как-то говорить. Ну, хорошо же. Ну, пробирает. И страшно. Жить хочется по-другому, хочется. Чувствуешь всё немного иначе, если внимательно читаешь. — Но писать об этом, говорить? Да, но нет, потому что сколько можно.