Полное собрание рассказов

Любовь Владимира и Веры, была похожа на Эдем. Даже их инициалы В. и В., были похожи на нежное отражение бабочки в доверчивой синеве окна.
Как известно, Эдем можно утратить, впрочем, он для того и создан: быть может, Христос, никогда не был бы Христом в полном смысле, если бы человек не утратил рай и востосковал по богу, всем своим израненным и обездоленным существом.
В этом отношении, измена Набокова, своей жене Вере, была трансцендентальным и творческим актом самопознания, смертью и воскресением: обретением совершенной и вечной любви.

На заре любви к Вере, Набоков писал ей: Ты пришла в мою жизнь — не как приходят в гости (знаешь, не снимая шляпы), а как приходят в царство, где все реки ждали твоего отражения, все дороги — твоих шагов.

Но словно в злой сказке, реки вдруг, завечерели посреди дня, заросли звёздами, и дороги зашумели голубой травой чьи-то чеширских, незримых шагов.
В Эдеме семейных отношений, словно бы вдруг наступила осень.
На столик Веры, алым листком, упало анонимное письмо об измене мужа.
Иногда, лодка не разбивается о семейный быт, как у Маяковского в предсмертном письме: иногда, ты просто спишь в своей постели, и вдруг понимаешь, что постель становится лодкой, плывущей по реке Стикс: твоей головы медленно и тихо касаются камыши.
Почерк был андрогинный, мимикрирующий, написанный на французском, но русской рукой.

С той стороны ночи, окно листка словно бы вздохнуло мотыльковым крылом чьей-то женской руки.. и уже утром, по ту сторону ночи письма, зажжённое окошко отозвалось симметричным отражением Вериной руки: крыло разбило пейзаж за окном, деревья и город разбились; прежний мир рухнул.

Всё началось в Париже 1936 г, где Набоков познакомился с очаровательной блондиночкой, Ириной Гуаданини, русской эмигранткой, в чьём имени, было нежное и пьянящее эхо псевдонима Набокова — Сирин, а в её фамилии, была эхо ада и Ады: любимейшего женского персонажа из позднего романа Набокова: Ада, или радости страсти.
В некотором смысле, это был метафизический роман с музой, со своим грядущим..
Это была худощавая женщина с печальными глазами Лилит, разведённая и... поэтесса: она была младше Набокова на 5 лет: про неё ходили слухи, как о разбивательнице сердец.

Но Набокова поразил в ней не лунный и бледный огонь красоты, но некий художественный узор судьбы, который он всегда чутко подмечал в жизни.
Отчимом Ирины, был Владимир Кокошкин; «Володей», мама Ирины, называла её последнего мужа — Всеволода.
Брат её отчима, был знакомым отца Набокова: он был заколот матросскими штыками на больничной койке в 1918 г.
Юный Набоков посвятил этой трагедии, стих.
Кроме того, Ирина, удивительным образом, была похожа на Веру, некой «августовской прохладой» выражения глаз, как сказал бы Есенин.
Вера рано поседела, а Ирина была солнечной блондинкой: это был словно другой климат волос, улыбки, взгляда, страсти..

Ирина, как многие, до болезненного чувствительные натуры (чем-то она напоминала Клер Клермонт, инфернальную сестрёнку Мэри Шелли и любовницу Байрона) была очень неуверенная, почти прозрачная в своей робкой страсти, могущей в любой миг вспыхнуть безумием любви, и ноготки страсти, закипели бы лиловой сиренью возле лица и на груди мужчины: в сердце Ирины, словно бы царил нежный, солнечный климат стихов Набокова, в отличие от Веры, в сердце которой царил эзотерический, лунный климат нежной прозы Набокова.

Но Набоков всегда мечтал быть именно поэтом, и болезненно переносил, что его недооценивают в этом плане.
И вот.. на одном поэтическом вечере, к нему подошёл.. словно бы сомнамбулический призрак его жены — Веры: мама Ирины.
Её звали, как и жену Набокова — Верой. Она рассказала ему о своей очаровательной дочери, которая восторгается его стихами, и пригласила его на чашечку чая.
Примечательно, в смысле чеширской улыбки рока: письмо Набокова, Вере, от 24 февраля 1936 г: У Кокошкиных, я встретил замечательных читательниц. Вот для кого стоит писать!
Набоков читал на том вечере своей роман об измене — Камера обскура.

Это было похоже на наваждение: Вера и Ирина.. две мучительно похожие друг на друга женщины, как два крыла мотылька: одно крыло, было солнечным, а другое — солнцем бессонных: лунным.
Если слить их имена, то получится таинственное существо из стиха Бунина - Вирь.
Так у некоторых редких и удивительных женщин, бывают неземные глаза, чуточку разного цвета.
На этом сходство не заканчивалось: Вера познакомилась с Набоковым на маскараде, подойдя к нему в маске волка, и прочитала ему его стих.
Ирина — зарабатывала стрижкой собак: волчья стать..
Почти чеховская дама.. с собачками.

Набоков не мог не вспомнить свой рассказ 1926 г. — Сказка, когда встретил Ирину.
Одинокий человечек, каждый день ездил на трамвае и глядел в окно на женщин, и мысленно набирал себе гарем.
Однажды, к нему подсела женщина средних лет, оказавшаяся.. обыкновенным дьяволом, и с улыбкой предложила ему сделку: до наступления ночи, выбрать чёртову дюжину девушек, с которыми он проведёт ночь.
ГГ — выбрал… но среди всех женщин, роскошно-разных, как цветы по весне в раю, его очаровала одна кроткая девушка в парке, с собачкой, которую он как раз и пропустил. Лишь потом он понял, что она была — та самая, и что, если бы он выбрал её, то трагедии бы не случилось.

И вот, спустя года, Набоков словно бы встречает Ирину, странно совмещавшую в себе, и очаровательного дьяволёнка, и ту самую девушку с собачкой, из рассказа.
Было в этой дьяволиаде с трамваем в рассказе Набокова и во встрече с Ириной, что-то булгаковское: Набоков, словно Берлиоз… потерял голову.
Невероятно, но тема музыки, так же сыграла свою роль во всём этом.
Гуаданини — известнейший мастер по скрипкам. Одна из анаграмм Набокова в Лолите — Виола Миранда.
К слову, спустя года, Ирина, прочитавшая 1 часть Лолиты, сказала: это обо мне!
Можно только догадываться, какой мотылёк нежности порхал по «голубому потолку» в комнате Ирины и Набокова, и как он ласково её называл, быть может: моя девочка.
Это к слову, о тех, кто ругает роман, быть может не видя в его тайной символике, самого главного: любая женщина, какой бы взрослой она не была, в глубине души, или точнее, нежным краешком души, хочет быть для своего любимого — невинной и ранимой девочкой.

Это был не просто роман и головокружение сердца: это был трансцендентный роман с музой, с одним из персонажей своих книг, роман почти с совершенной женщиной снов, чья красота и сердце, как нежнейшая кисточка художника, были обмокнуты в лунные пейзажи его лирики, в его сны.
Набоков, однажды сказал о своём романе «Приглашение на казнь» — голос скрипки в пустоте
Почти — на луне (необычайно живописный образ, к слову).
Это же можно сказать и о коротком романе Ирины и Набокова.
Фактически, мы видим здесь нечто трансцендентное, а не банальную измену: Набоков соблазнился стать.. персонажем своих книг, стерев ту самую границу между искусством и жизнью, которая не менее таинственна, чем граница между жизнью и смертью.
Понятно, что так могут ляпнуть и многие мужчины:

• Милый.. ты мне изменил?
• Что ты, любимая.. это была транс.. транц… трансцендентность, вот!

  В некотором смысле, это был роман — с Машенькой, из одноимённого романа, незавершённый роман с Россией, таинственной и страстной, разбивающей сердца, другим и себе, роман с прошлым и с искусством.

Все знают о любви Набокова к бабочкам, но мало кто знает, о нежной любви Набокова к — змеям, этим инфернальным и вечным гусеничкам, тоже, по своему претерпевающих превращение, при смене кожи.
А теперь самое главное: 1936-37 годы, были для Набокова очень мучительными: он страдал.. псориазом.
В это время он часто писал Вере о своих страданиях, о том, как лишается сна, ворочаясь в ночи в окровавленных простынях, как его кожа становится похожа на чешую.
А в одном из писем к жене, он прямо заявил: был близок к суициду.

Судите сами: мужчина, в дали от любимой, с переизбытком нежности и любви к ней, мучающийся по ночам на кровавых простынях… словно после секса в аду, где любовный акт похож на смерть и убийство: можно умереть несколько раз, за ночь.
Какие сны он видел в это время?
Набоков, бессознательно хотел вырваться из этой кровоточащей кожи своей, из влажно-алой, пульсирующей куколки простыни.. судьбы.

Ирина приняла своего любовника, не как в романтических книгах, чистеньким и красивым, но  — словно чудовище из русской сказки, меняющее кожу на кровавых простынях.
Хотя.. разве это не есть, русский романтизм? Полюбить — чудовище, не переставая видеть в нём прекрасного принца?
Ирина приняла Набокова — целиком, с его второй кожей и мятущейся жаждой его души, которая по ночам словно выскальзывала из своего тела, и нежно проникала в райскую плоть женского естества, как бы обретая на миг новое воплощение.
Из стиха Набокова — Лилит:

Змея в змее, сосуд в сосуде,
К ней пригнанный, я в ней скользил..

Нежная инфернальница, не брезгуя чешуёй кожи поэта и кровью на простынях, удовлетворяла зуд его сердца и плоти, судьбы, вбирая его в себя целиком… спасая от суицида.
Искренне влюбившись в Ирину, пугаясь своего чувства к ней, взошедшего исполинской луной над его жизнью и жизнью Веры, Набоков пишет в феврале 37 г. странное письмо своему солнышку — Вере, из парижского вечернего кафе, где он был вместе с Ириной.
Он потерял в кафе подаренный ему бабушкой, колпачок ручки, и полез под столик его искать.
В самый разгар своего чувства к Ирине, Набоков, словно бы тенью голоса — почерком, вины, души… пытается намекнуть Вере об этом новом чувстве, ждёт с её стороны — знака.
Скажем прямо: это было письмо не столько Вере, сколько — судьбе.

Всё дело в том, что Вера в это время переводила на немецкий язык недавно опубликованный роман — Приглашение на казнь, в котором есть примечательная в отношении письма, подробность: к заключённому Ц., в тюрьму приходит жена. Они обедают на солнышке, вместе с надзирателем. Ц. случайно роняет салфетку, лезет под стол: я опустился в ад, за оброненной салфеткой..
Иначе говоря, Ц. увидел под столом — измену: его жену под столом, откровенно ласкал надзиратель, а она ласкала его.
Но чуткая к текстам Набокова, Вера, не увидела этот знак, фактически, мольбу Набокова: мы часто не хотим замечать ад, срывая зябнущие цветы в раю..
Вполне вероятно, если бы это случилось, то Набоков обуздал бы своё чувство: так преступники в романах Достоевского, мучаясь своей душой, судьбой, намеренно подбрасывают следователю, свои улики.

С точки зрения так нелюбимого Набоковым, Фрейдизма, этот оброненный колпачок, выглядит забавным, эротическим символом вины.
В итоге, Набоков нашёл-таки колпачок, но заигрывания с Фрейдом продолжились в конце письма: он пишет о том, как гостил у одной знакомой, у которой был очаровательный щеночек, (тема Ирины и собак и героини из рассказа — Сказка), который приласкался к нему и его.. щеночка, забавно и мило стошнило голубым молочком в его кармашек.
Важно отметить, что в записной книжке Ирины, незадолго до этих событий, был прелестный рисунок — казни.
Судьба смущённо отвернулась. Промолчала.
Для Веры это стало Приглашением на казнь, для Ирины — Приглашением к путешествию: стихом Бодлера, название которого Набоков и обыгрывает в названии.

Для Набокова, чуткого к знакам судьбы, её молчание (судьбы), её улыбка покровительственная, была своего рода — знаком: у Набокова были развязаны руки. И крылья.
В это весеннее буйство любви, Набоков пишет из Парижа, Вере, искренне просит её приехать: он не может жить без неё, он называет её единственной (боится, что когда он приедет, сынок не узнает его).

Многие не очень умные и чуткие люди, ссылаясь на эти письма, целиком их не читая, как обычно бывает у «пошлой толпы», обвиняют Набокова в мерзости и наглой лжи: мол, как не стыдно! Обнимал одну, а другой пишет, что она единственная!
Ну что тут сказать? Такие «мещане во дворянстве», часто судят о людях, по себе, точнее, по тем краскам, которые есть в их душах или оглядываясь на подлых и пошлых мужчин, около них, не понимая, что есть большая разница, между людьми, полыхающей бездной в из душах, и тем, что в любви порой, душа человека мучительно и крылато раздваивается, словно дерево, в которое ударила гроза, и человек может искренне любить двух человек и называть каждого — единственным.

У меня совершенно иная природа, но достаточная, чтобы перевоплотиться в боль другого и понять его душу изнутри.
По сути, это сущность поэзии: стать на миг — ласточкой, улыбкой любимого человека, его болью… стихом.
Набоков, видимо увлёкся и стал... любовью Ирины. Он стал - её лучшим стихом.

Интересно, какие в это время снились Набокову сны?
Две женщины лежат в его постели. Вот, он обнимает одну, затем целует другую, и.. с нежной улыбкой, прижимает их друг к дружке, чтобы они обнялись, поцеловались, слились.. в одну совершенную женщину!
Вероятно, если бы мы подсмотрели такой сон Набокова, то увидели бы.. как одна из женщин, от боли превращается в постели — в бабочку, грустно летающую под потолком, пока другая занимается любовью.
А потом другая становится бабочкой. А потом.. все, становятся бабочками, и Набоков просыпается в холодном поту. С тёмной бабочкой на лбу.
Так мог начинаться изумительный и ненаписанный рассказ Набокова, в духе Превращения Кафки: этим солнечным утром мы проснулись… бабочками, на потолке.

Вера не хотела ехать в Париж. А кто из нас хотел бы съездить в Ад?
Она предпочитала Италию, хотела съездить в Прагу, к матери Набокова, показать внука.
Вера была загружена работой. У неё надорвалось здоровье..
Да и в гитлеровской Германии, одинокой женщине еврейке с сыном, оставаться было опасно.
В это время в России, шли чистки, люди пропадали посреди вечерних улиц: к стенке ставились чьи-то мужья, любовники, дети..
Вера ещё не знала, что скоро, её сердце тоже будет приставлено к стенке листка: её рука, медленно сползёт по «стене», в голубые цветы её платья.

В это время, Набоков пишет Вере чудесные письма:

Томление по тебе, по твоей милой, мягкой белизне и всему остальному… обнимаю тебя, и всю твою нежную длину! Единственная моя!

Единственная… Обычно, женщина замечает ростки измены, по обострившейся нежности любимого.
Но Набоков всегда был нежен с Верой: как среди цветов, разглядеть, другой цветок?
Есть в измене что-то художественное, эксгибиционистическое, в плане души судьбы, и даже лунатическое.
Есть солнечная измена и лунная, как у Цветаевой, для которой измена любимому, не есть измена, ибо ты его любишь и даришь ему всю себя, но настоящая измена — когда ты изменяешь себе и своей любви, в широком смысле слова.
Но есть и другая измена. По сути, есть в этом тайный и спириатуалистический оттенок суицида, когда ты покидаешь кожу своей судьбы и как мотылёк, словно бы реешь над собой, живя как бы внахлёст своей судьбы и даже — смерти, словно бы срывая запретные цветы грядущего, которые расцветут через 200, 1000 лет, в Японии, Индии сказочной.. не важно.

Набоков пишет Вере о том, что загорел, как индус и сменил кожу, как прелестны Кокошкины (мать Ирины и она сама).
И грациозно подчёркивает: заметь — обе!
Набоков, играя с судьбой, очаровательно пишет об обыкновенной кошке у себя в квартире, что кошка любит смотреть, как он принимает ванну (только ли «кошка» это любила?), пишет о том, как ходил в гости и его очаровала одна кошечка: они ужинали за столом, а он, ножкой, нежно флиртовал с проказницей, лежащей под столом: и снова тема стола и того ада, что скрыт под ним.

А в мае 1937 г. и вовсе прелестное письмо Вере: "Каштаны цветут.. целая иллюминация каштанов!
Ем бесконечное количество разных Пасок: у Ильюши, Татариновых, Кокошкиных.."
Как и многие преступники, скрывающие свою тайну, Набоков в уютной безопасности разместил имя Кокошкиных — на третьем месте: 1 — слишком грубо и в лоб. 2 — подозрительно..
До Веры, от «добрых» людей, начинают доходить прохладные сквознячки слухов: в аду любви медленно колыхаются занавески прозрачных писем, хотя ветерка нет: полтергейст..
Появляются первые подозрения, но Набоков оправдывается, как ребёнок, как обычный мужчина, а не гений: "что за идиотские слухи? Тут многие это же говорят про мой роман с Ниной Берберовой."

Так хитрец, стреляет себе в протез левой ноги, желая доказать, что он не боится боли или что он готов себя наказать: Берберова — чудесный и безопасный громоотвод: бывшая жена лучшего друга Набокова — Ходасевича.
Или вот ещё, из письма Набокова той поры: Знаешь.. а Ирина подурнела.
Святая простота! Неужели он не понимал, что женщины, как телепаты, чувствительны именно к такой лжи?
В конце апреля 37 г. Вера вырвалась из фашистской Германии и поселилась в Праге.
Набоков был счастлив: жена в безопасности.

Их встречи в Праге, были нежны как никогда, но… Набоков тосковал по Ирине, в Париже.
Получившая в том же Апреле, подробнейшее, как в аду, анонимное письмо на 4 страницы, Вера, не желая верить в измену, стала пристальней присматриваться к Ирине: "ты вышучиваешь всех, кроме Ирины!" — не выдержала однажды, Вера, в сердцах высказав кошмары сердца.

Набоков стал осторожнее.
Словно вор-лунатик, он украдкой писал Ирине нежнейшие письма в вечернем парке, на лавочке, в кафе, на пляже.. и потом, с дрожью в сердце, относил их в почтовый ящик, в железный улей, полный шелеста и чуда: боже мой, каким мёдом сердечным он манил его на углу вечерней аллеи!
Беременный письмами нежности — ящик! Приложишь ухо к нему, и темнота в нём сладко покачнётся, тепло отозвавшись в груди биением сердца, словно это пришло ответное письмо.

Ирина тоже стала осторожней.
С лёгкой руки Набокова, она стала писать в Прагу под именем… бабушки Набокова! — Нины Фон Корф (предлагаю подметить лунный абрис чисто литературной аллитерацию имени Ирины Кокошкиной, и вспомнить, как он нежно отводил подозрения на Нину Берберову.  Набоковские узоры… пьяного мотылька), к слову, той самой чудной бабушки, которая умудрилась выдать свою дочь, замуж.. за своего любовника, дабы продолжать с ним роман.
Как мы видим, чудесные романы, писались в семье Набокова помимо его воли: сами собой. Как постукивания влюблённых барабашек в квартире молодожёнов.

Это удивительно, но повесть Набокова 1939 г, — Волшебник, во многом похожая на Лолиту — маньяк женится на матери своей юной жертвы — обыгрывает.. как это ни забавно, тему матери Ирины Гуаданини, чуточку влюблённой в Набокова.
В этом смысле, шифр Ирины в письмах — Нина фон Корф (бабушка Набокова), высвечивается теперь в ином смысле.
Набоков долгое время говорил, что эта повесть — утрачена.
Думается, что именно в этой повести было спрятано чувство к Ирине, главный герой которой, зеркально отражая трагический финал другого рассказа — Весна в Фиальте, гибнет как раз под колёсами автомобиля: Набоков словно бы наказывает себя за связь с Ириной.

Дожидаясь однажды вечером Ирину у неё дома, он записал в её дневнике: "я люблю тебя больше всего на свете.."
Забавно, но в это же время, Набоков ведёт переговоры по изданию во Франции, романа — «Отчаяние» и «Король, дама, валет».
В первом романе, речь идёт о двойнике гг и убийстве, как в романе Дафны дю Морье: Козёл отпущения.
Набоков вёл двойную жизнь, — полную тихого отчаяния и любви.
Быть может ему снилось, как он просыпается в своей постели… и видит рядом — своего двойника!

Это решило бы все проблемы!
Один Набоков, нежный, верный, жил бы с Верой в Праге.
Другой — страстный и взбалмошный, чуточку сошедший с ума от любви — жил бы с Ириной.
А если бы они встретились вчетвером? С чисто художественной стороны, Набоков именно этого и ждал, более того, сидя в кафе, он сам бы указал Вере на целующуюся парочку в стороне.. так похожую на него и Ирину.
А он… он не виноват! Он восхитительно не виноват!

Сюжет другого романа (КДВ) — измена. По иронии судьбы, Набоков вывел себя и Веру, в конце романа, на пляже, как эталон верности.
Мужчина в измене — воин, идущий на подвиг: древняя жажда риска, возможность быть раненым и даже убитым, в любой миг.
Как дымовую завесу, Набоков использует маму Ирины и издательство «Галлимар», где публиковались эти два романа: Набоков шёл на смерть.. как древний рыцарь: и разве так важно, что он умирал по ночам в цветах жарких поцелуев, в объятиях Ирины?

По ночам, «умирая в цветах», Набоков делился с Ириной странными историями, могущими пошатнуть представление многих любителей Набокова, как образца верного мужа, со случайным эпизодом измены.
Набоков поверил Ирине о своих любовных приключениях… уже во время жизни с Верой: мимолётная связь с одной кареглазой немочкой в Таухервальдском лесу, потом, с подругой француженкой, (прелестное белое тело и чудные ножки), и даже с одной томной дурой-немкой, которой он давал на дому, уроки.
Лукаво улыбнувшись тогда, Ирина спросила Набокова про Альтраграсси де Джаннелли, литературном агенте: прелестной рыжеволосой девице, с которой Набоков долгое время вёл переписку, искренне думая, что она… мужчина!

Ещё долгое время после того, как он узнал, что она — женщина, он называл её — мистер, словно бы играя со своей музой и.. снами.
Очаровательная мистер-хайдовая перчинка адюльтера, учитывая пристрастие Набокова к перевоплощениям, мимикрии и.. к рыженьким Лилит.
И алиби идеальное:

• Любимая, ну что ты говоришь такое? У меня с ней ничего нет! Она вообще.. мужчина!

Странные письма к жене, похожие на героя Достоевского, пришедшего после убийства на место преступления, ночью, чтобы «тронуть колокольчик на двери» — продолжались: "Обе мои Ирины очень милы: другая Ирина, знакомая, женатая.."
Самое любопытное, что Набоков, несколько раз в одних и тех же письмах к жене, вместе с именем — Ирина, упоминает свой рассказ — Весна в Фиальте, который откровенно связан с Ириной Гуаданини.
Из письма Набокова, Зинаиде Шаховской: "ходят слухи, что в своей «Весне» я изобразил Нину и Наташу: разубедите!"

Этот маленький, почти чеховский рассказ об адюльтере на курорте, о спиритуалистической, а-ля прустовской любви к воспоминаниям, был написан весной 1936 г, когда о романе с Ириной ещё не могло быть и речи (он просто увидел её. Красота женщины - как пророчество и лунный удар?).
Набоков словно в спиритизме вдохновения, в магическом кристалле искусства, вызвал её нежный дух, напророчил.
Впрочем, не всё так просто. Уже в Америке, Набоков сам перевёл этот рассказ на английский и добавил туда одну строчку о любовной связи на Ривьере: место свидания с Ириной.
Кроме того, в позднем сборнике, Набоков ошибочно датировал рассказ, не 36-м годом, но — 38-м, словно он написан уже после встречи с Ириной.

Известный американский биограф Набокова, Бойд, в своей книге пишет, что муж героини рассказа был в тропической стране, как и муж Ирины, звавший её к себе (ей, видимо, были более близки тропики набоковского сердца).
И ещё одно интересное совпадение, упомянутый в рассказе — «нежный лающий голосок» в трубке, намекающий на собачек Ирины.
И всё же, этот рассказ скорее всего является пророчеством музы, грозовым облаком тёмной любви, затмившим горизонт грядущего.
Кроме того, муж в тропиках, уже мелькал в рассказе Набокова — Хват (1929), и этот рассказ тоже, об измене: но об этом, Бойд, почему то умалчивает.

Проведя собственное исследование, я открыл интересный факт, опровергающий догадку Бойда и некоторых маститых литературоведов.
Оказывается, Набоков довольно часто использовал слово — «лающий», как в отношении сумбурной и яркой обложки, так и в отношении нечёткого голоса, прорывающегося сквозь телефонные помехи.
Но что любопытно, на все эти «лающие голоса», могла быть отброшена тень смерти — образ собаки, как проводника в загробный мир: лунная Геката, богиня луны, с поводком и собаками..
Но в случае с Ириной… в ней и правда был этот «чувственный оскал», как сказал бы Есенин.

Примечательно, что в марте 1937 г. Набоков отдал издателю для публикации два рассказа: "Хват" и «Весну».
Биографии Бойда, вообще, не стоит сильно доверять: она цензурировалась Верой и Набоковым.
Например, он говорил, что именно мать Ирины была сводней, что именно она подтолкнула Ирину приехать в Канны, к Вере и к Набокову, и, наконец, именно мать Ирины (Вера), не дала уничтожить письма Ирины к Набокову, когда он потребовал их вернуть: мол, в них не было чувства, но была литературщина и надуманность: в литературщине не уверяют, что хотят бросить семью и остаться с любовницей. Хотя.. может и вся наша жизнь — литературщина?

Зинаида Шаховская, видевшая эти письма, писала: никогда ещё Набоков не был столь настоящим, без масок, как в этих письмах..
Как заметила Шаховская, сам факт требования писем от Ирины, был ужасен, в смысле чести: женщина могла потребовать вернуть ей письма, или сжечь, но не мужчина: слишком жестоко, бросать женщину и отнимать у неё даже твой нежный призрак: письма.
Эти письма хранятся в архиве, в Америке, с пометкой: опубликовать не ранее 2047 г.

Приближался июль, как комета.
Набоков пишет жене, в конце письма: "люблю тебя, счастлив, всё хорошо!"
Так и мерещатся три призрачных вопросительных знака.
В июле, Набоков и Вера, переехали в Канны, откуда он пишет Ирине: "Милая, как я полон тобой!"
14 июля 1937 г., не в силах скрывать свои чувства и вести подпольную и двойную жизнь, Набоков сознался Вере, в измене.
Эта удивительная женщина, выдержав мхатовскую паузу, грустно улыбнувшись, сказала Набокову: "если ты её действительно любишь, то должен быть с ней. Отправляйся в Париж, я поеду с тобой"
Было ли это искреннее желание Веры, для которой счастье любимого — превыше всего, или это была уточнённая женская игра, мы не узнаем уже никогда.
У Веры, ещё со времён жизни в Германии, в сумочке был револьвер, с которым она не расставалась.
Были ли у неё мысли о мести? Разумеется, не Набокову, но — Ирине?
Понимала ли она, что выстрелив в Ирину.. фактически, станет героиней романов Достовского, а не Набокова, и этим как раз изменит Набокову, его музе?
Быть может в этом плане, свою роль сыграл безупречный вкус, а не месть и обида, которые часто — пошлы и безвкусны, как бульварные романы.

Набоков не ожидал такой реакции: неужели его так безмерно любят.. что Вера готова любить даже его любовь к другой?
Тогда он глупец.. отказывающийся от такой небесной любви!
Позже, Вера придерживалась именно такой версии.
Но вполне вероятно, Вера, просто по женски пробовала все варианты, чтобы удержать Набокова.
Как и многие обманутые женщины, она испытывала чувство вины: мол, не он виноват, а я.. я, недодала ему любовь, была с ним холодна, молчала в письмах часто, перенесла нежность с него, на ребёнка и быт.

Почти в то же время, Вера говорила одной юной поэтессе: "никогда не отказывайтесь от того, что любите!"
Набокову хотелось раздвоиться, или умереть.
Он писал Ирине, что "дома творится такое… что ещё чуть-чуть, и я попаду в сумасшедший дом. Её улыбка удивляет меня..."
И самое интересное, он писал Ирине: "Вера меня убеждает.. что ты — моя галлюцинация!"
Судя по этому письму, можно судить о степени разорванности сердца, именно Веры, и что скорее она была близка к сумасшедшему дому, чем Набоков.

Хотя если бы они «загремели» туда вместе, это было бы очень даже художественно: Их бы навещала очаровательная белокурая галлюцинация.. с букетиком лилий.
В какой то момент, Набоков был готов поверить, что Ирина — наваждение, чудесный сон искусства.
Он писал письмо ей и думал, быть может: а куда оно попадёт? К одинокой старушке? Или почтальон-лунатик просто положит письмо на берегу океана? Может Ирины и нет вовсе? Может.. может.. в ответ на его письмо, некая старушка пришлёт улыбчивое письмо?
— Меня не называли кошечкой, уже 40 лет… Спасибо вам, Владимир.

Мучительное для Набокова, время.
Он пишет свой шедевр — «Облако, озеро, башня». Гениальный рассказ о человеке, выигравшем путешествие в поезде: за окном вспыхивает райский пейзаж… туда тянется его душа, он хочет сойти и остаться там навсегда. Он.. влюблённый в чужую жену, будет там жить с милой фотографией своей возлюбленной.
Но поездка и мечты о рае, оказывается дорогой в ад: его попутчики избивают его, фактически, распинают, как Христа, ввинчивая в ладони — штопор.

Дописывает Набоков и свой великий роман — "Дар", оду русской литературе, стилю, мукам творчества и верности любви: в главной героине, многие узнают — Веру: это будет любимый роман Набокова и Веры.
В августе, обнаружилась переписка, словно рой озябших мотыльков-лунатиков, спрятавшихся под постелью Набокова.
Ирина предлагала Набокову уехать куда угодно, хоть на край света..
И вновь повторяется мотив стиха Бодлера: Приглашение к путешествию, грозящее сердцу Набокова — приглашение на казнь.
Он разрывался, одинаково любя и Веру и Ирину.
С Верой, Набоков стал писать лучше. Лишь с Верой, муза его расправила крылья.
С Ириной.. его судьба словно бы расправила свои исполинские крылья.

Кроме того.. Набоков боялся, что Вера отнимет у него — сына.
Это было похоже на пытку меловым кругом, из притчи о Соломоне: его сердце, две женщины тянули, как своё дитя, к себе, норовя разорвать, но.. Вера, любила быть может сильнее, ибо, как в легенде, мать, она отпустила сердце Набокова, боясь причинить ему боль.
Девятого сентября Ирина приехала в Канны. Она выжидала Набокова у его дома, караулила его, как… ревнивый Рогожин, Князя Мышкина.
Набоков вышел утром на пляж со своим сыном. За его спиной, застучали каблучки, словно зацвела-закипела сирень на ветру..
Он был ошарашен: сейчас может выйти Вера!

Но для Ирины это было не важно. В ней было что-то от булгаковской Маргариты: она во что бы то ни стало, желала вернуть себе своего любовника! Она готова ради него снести любой позор, любые раны и даже.. смерть: она знала, что у Веры в сумочке — револьвер.
Набоков назначил ей свидание на вечер, умолял потерпеть.
С психологической точки зрения, это был полный провал Ирины: держа ручку ребёнка в руке своей, держа как бы всю нежность и теплоту Веры.. что он мог ей сказать?
Набоков, Вера и ребёнок, загорали на пляже, мило смеялись о чём-то своём.. а в сторонке, сидела несчастная Ирина в своём тёмном платье, словно Лилит, наблюдая за утраченным навеки, Эдемом.
Так души смотрят с высоты.. на брошенное ими, тело

Ирина разулась и пошла по жаркому песку, к морю.
О чём она думала в этот миг, робко, как Эвридика, оглядываясь на счастливую семейную пару?
О самоубийстве? Если она будет тонуть.. Набоков кинется к ней? А вдруг..  Вера, кинется её спасать?? Боже… этого ада она не перенесёт.
Когда Набоков с Верой и сыном, ушли с пляжа, она ещё долго оставалась сидеть там на песке, бессмысленно смотря в море.
Набоков рассказал жене, что всё это время.. на пляже, за ними наблюдал «соглядатай».

Лилит снова осталась одна. В своей тоске и муке, она предсказывала… что Набоков изменит Вере, снова.
Много позже, Ирина напишет повесть — Туннель, о своей любви и Набокове, о встрече на пляже, о мужчине с девочкой, о зажжённом окошке в ночи, о милой тени, мелькнувшей в ней, словно в Аиде, и о смерти на рельсах..
Эта повесть, странным образом перекликается с рассказом Набокова 1933 г. — Адмиралтейская игла: главный герой, покупает в книжном, роман, и.. с изумлением узнаёт, что в нём, в подробностях, рассказывается история его любви.
Кто этот автор? Она?
С Каким чувством Набоков прочитал роман Ирины?

В этой пламенной и сумасшедшей любви, не было литературщины, но была зеркальная аллюзия на Онегина, в самом конце.
Уже не Татьяна принимала у своих колен, раскаявшегося и полюбившего её, Онегина, но женщина упала на колени своей судьбы, перед любимым.
И муза Набокова, голосом Татьяны, словно бы отвечает, словно вечное эхо в аду и раю любви: но я другой отдана.. и буду век ей, верна..
Уже годы спустя, Набоков, в своих комментариях к Онегину, разглядит в этих словах Тани — прозрачное обещание надежды — для Евгения.

До конца своих дней, Ирина хранила в своей синей тетрадочке, стихи Набокова, словно распятых мотыльков их умершей любви.
Она собирала в журналах фотографии Набокова, и.. вырезала из них — Веру.
С нежностью вспоминала часто, отпечаток его милой головы на своей подушке, его недокуренную сигарету в пепельнице, беглый почерк его поцелуя на своих волосах..
Типичные приметы ада: осень в аду. Облетающее воспоминаниями — сердце. Вечно облетающее, словно нет больше зимы и лета и весны.

Набоков отделался лёгкими ранениями (на самом деле, он сравнил это с тем адским днём, когда убили его отца), но для Ирины это был смертельный удар: вся жизнь для неё пошла под откос.
В 1968 г., состарившаяся, нуждающаяся, она пришла в Зинаиде Шаховской, в редакцию «Русской мысли», прося работу, но.. проработала там всего 2 дня: она страдала манией преследования.
Утверждала, что в метро с неё сняли красный свитер, и заменили.. серым (мотив смены змеёй — кожи), а в самой редакции, у неё, мол, украли дождевик.

Примерно в это же время, друг Набокова рассказал ему о болезни и нищете Ирины.
Набоков выделил ей не очень большую сумму, сказав при этом с грустной улыбкой: скуповат стал, в старости.
Впрочем, к этому времени, Набоков и Вера, были уже странным и дивным андрогином, говорившем о себе, как мать о ребёнке: «мы покушали», «мы поехали», они стали почти единым существом, и всё делали вместе: вполне вероятно, что именно такую сумму выделила — Вера: месть, это блюдо, которое подают холодным, иногда - обжигающе-ледяным.

Это удивительно, но Ирина, узнавая себя, в первой части Лолиты, бессознательно, с самой судьбой, разыграла пронзительный эпизод из второй части Лолиты, над которым плакал Набоков: Лолита пришла прощаться к Гумберту и просить у него денег.
До конца жизни, Набоков пытался уверить себя, что выбор — Веры, а не Ирины, был правильным, он убеждал себя в её изменах, верил тёмным слухам о ней.. но каждый раз, в новом романе, сквозился тёмный и изящный силуэт незнакомки с тонким запястьем и сигареткой, подозрительно похожий на Ирину, и в этом Набоков снова был близок к Достоевскому, который даже в браке за чудесной Анной Сниткиной, которую безумно любил, в своих романах описывал и бредил… не ею, но — инфернальницей Аполлинарией Сусловой.

Ирина умерла 4 ноября 1976 г, в Париже, в страшной нищете, душевнобольной, несчастной и одинокой женщиной.
Если взглянуть на время, как на пространство Земли, блаженно выровненное, то Ирина похоронена рядом с Набоковым, скончавшемся почти сразу после Ирины, в 1977 г.
Вместе с ними могла быть похоронена и Вера. После смерти Набокова, она сказала своем уже взрослому сыну, странно изменившимся голосом: "милый, давай наймём самолёт, и.. разобьёмся."

Не могу похвалиться своей особенной любовью к Набокову, но продолжаю читать его рассказы. Вопрос - почему тогда? Наверное, во мне говорит не самая светлая сторона моей души. А именно - любопытство. Да, любопытство - не самая прекрасная часть наших натур, хотя и полезная часто. Я всегда думаю, открывая очередной его рассказ - ну что на этот раз, кому вывернишь душу наизнанку? Почему я считаю, что интересуюсь им, не с самыми светлыми чувствами? Потому что я знаю, что в итоге он никогда не уврачует моей души, как, например Чехов или Достоевский, которые подчас тоже нелегко даются, но после них хочется у себя внутри сотворить "генеральную уборку" с выкорчёвыванием сорняков натуры. А Набоков при всей своей чуткости, тонком психологизме и филигранном языке, меня никогда не лечит, а наоборот часто открывает то, что я бы предпочла не знать вовсе. Я вместе с ним постоянно залажу под чужую кожу или наблюдаю чужое горе, или тоску, я уж молчу о пороках, которые он часто смакует до неприятной тошноты. Хорошо, я это всё вижу, словно чужое грязное бельё - и что дальше? Пойти и включить любимую мелодию, чтобы сменить внутренний фон или выпить бокал вина, чтобы полегчало?

Вот и в этом рассказе. Учитель и ученик. Расцвет и увядание. Стареющий и "тлеющий" Иванов:

"Он долговяз, смугл, не очень молод; чёрная борода, когда-то надолго отрощенная и затем (в сербской парикмахерской) сбритая, оставила на его лице вечную тень: малейшая поблажка, и уже тень оживала, щетинилась. Он верным пребыл крахмальным воротничкам и манжетам; у его рваных сорочек был спереди хвостик, пристёгивавшийся к кальсонам. Последнее время он принужден был бессменно носить старый, выходной чёрный костюм, обшитый тесьмой по отворотам (всё остальное истлело) и иногда, в пасмурный день, при нетребовательном освещении, ему казалось, что он одет хорошо, строго. В галстуке была какая-то фланелевая внутренность, которая прорывалась наружу, приходилось подрезывать, совсем вынуть было жалко."

И рядом с ним молодое и свежее "совершенство" Давид:

"Урок кончался, Давид спешил показать что-нибудь — автомобильный прейскурант, кодак, винтик, найденный на улице, — и тогда Иванов старался изо всех сил проявить смышлёное участие, — но, увы, он был не вхож в тайное содружество вещей, зовущееся техникой, и при ином неметком его замечании Давид направлял на него бледно-серые свои глаза с недоумением и затем быстро отбирал расплакавшийся в ивановских руках предмет. И всё же Давид был нежен."

Их совместное времяпрепровождение закончилось весьма трагично для одного из них, будто жизнь утилизовала то, что и так тлело... Но дело не в этом. Как почти всегда при чтении Набокова, я испытывала какое-то сжимающееся чувство внутри себя, вернее их было несколько. Это и жалость к такому тщедушному человечку, и какой-то невольный стыд за него, и понимание, что так сложилась жизнь и многие не виноваты в том, каковыми она их слепила. Это и чужая, быть может, даже неосознанная боль героя, созерцающего мир, но будто находящегося немного в стороне, а вернее, внутри своего ветхого панциря. Мне казалось, что я даже чувствую залежалый запах одежды этого человека, как и его постоянную закрепощённость. Одним словом, тяжело... Тяжело, будто на душу навалилась виртуальная плита безысходности и осознания теневой стороны нашей реальной жизни, в которой много всяких грустных миров, от которых мы часто отводим взгляд...

Дуэль… как много в этом звуке, для сердца русского, слилось!
Задумался над одной кошмарной мыслью: если бы в русской литературе увенчались «успехом» все дуэли, даже просто недовоплощённые, но свершившиеся в неком имманентном мире «оскорблённой чести и справедливости», в мире «человеческого» (простите, что выругался), то какой трагической, апокалиптической пустыней предстала бы русская литература! Словно выжженная земля в Конце Света… с робко растущей на ней — молитвенной травкой.
Пушкин и Лермонтов погибли на дуэли, это понятно. Толстой вызывал Тургенева, на чисто русскую дуэль — на ружьях! В «идеале», могли быть изувечены и убиты оба гения.

Волошин вызвал на дуэль Гумилёва (на Чёрной речке, где был убит Пушкин!). Достоевский хотел вызвать Тургенева. Муж Цветаевой, узнав, что Марина изменяет ему с поэтессой Софией Парнок, вызвал её на дуэль.
Бунин хотел стреляться. Баратынский, Грибоедов был ранен в руку.
Андрей Белый вызвал на дуэль Брюсова. Чуть позже, Блок, узнав, что его друг  — Белый, завёл роман с его женой, вызвал его на дуэль. Вру.. Белый, приревновав жену Блока, к нему, вызвал его на дуэль: произошла самая нежная дуэль в русской литературе, в стиле Гоголя: секундант Белого пришёл к Блоку, и жена… фактически состязалась с секундантом: стрелялась с ним, по женски: потчевала его чаем и сладостями, до тех пор.. пока секундант «не оттаял» и ссора была забыта. Вот это поженски! С одной стороны, револьвер, а с другой — чудесный малиновый чай в женской ручке.
Мандельштам вызвал на дуэль поэта Хлебникова, когда тот прочитал на вечеринке антисемитский стих.
Это одна из моих любимых дуэлей в нравственном её решении. Я даже не говорю, что чисто художественно, она прелестна в своём трагизме: два русских юродивых ангела, — на дуэли.

Секундантом выбрали, и тот и другой, чудесного художника — Филонова (Платонов от живописи). А тот, сурово взяв их за плечи, сказал: так, послушайте теперь меня, дорогие мои. Сейчас я вас буду бить до тех пор, пока вы не помиритесь. Я не допущу, чтобы ещё один Пушкин погиб на дуэли.
Ну прелесть же!! Жаль, что такого Филонова-ангела не было во времена Пушкина, который бы сказал Дантесу: послушай меня, дружок, если ты со своим папиком бароном Геккерном, к вечеру не уберёшься из Петербурга, вам не поздоровится и о вашей связи все узнают. Ты и он — подлецы. Что бы вас к вечеру не было в России.
Пастернак вызвал на дуэль одного подлеца — Анисимова, который углядел в его поэзии ошибки в русском языке, связанные с его еврейскими корнями.

Другая дуэль могла бы стать сюжетом для романа Сологуба: После смерти своей чудесной жены — Лидии Аннибал (чудесной писательницы, к слову), поэту Вячеславу Иванову приснился сон, в котором его умершая жена шёпотом сказала ему, что её душа переселилась.. в его падчерицу, очаровательную Верочку.
Вскоре, Верочка забеременела. Но что бы скрыть скандал, Верочка попросила любовь своей юности, поэта Михаила Кузмина (гомосексуалиста, к слову), чтобы он фиктивно женился на ней.
Тот отказался, и уехал в Италию (нежное эхо свадебного путешествия, с самим собой, видимо), и там стал распускать не очень хорошие слухи. За что брат Верочки, вызвал его на дуэль.

Но моя любимая дуэль состоялась с моим любимым поэтом Владом Ходасевичем.
Ему было всего 20 лет, когда в нему в дверь позвонила старушка, похожая на седого ангела, и вручила ему надушенное письмо.. с вызовом на дуэль.
Слава богу, вызывала на дуэль, не старушка. Но вызывала — женщина: Мариетта Шагинян. Она писала, что до неё дошли слухи, что он — подлец, что он мучает свою жену, в которую она.. влюблена (она заваливала её восторженными и трепетными письмами).

Она, восемнадцатилетняя начинающая поэтесса и литературовед, предлагала драться… на рапирах!
Ходасевич с улыбкой сказал старушке, что с женщинами не дерётся и добавил ещё что-то улыбчиво-нежное, не помню уже.
Через некоторое время, вновь пришло письмо. Надушенное. Словно письмо от смуглого ангела. Вместе с письмом был букетик фиалок и слова примирения.
Вскоре, Мариетта и Ходасевич стали очень близкими друзьями.
Вот бы так все дуэли заканчивались!

Рассказ Набокова — об экзистенциальном измерении дуэли. Но рассказ с двойным и тройным дном. Быть может, это самый смешной рассказ Набокова, и одновременно — один из самых неординарных и лучших образчиков в русской литературе, темы «маленького человека», но у Набокова эта тема доведена до солипсического максимума, до инфракрасного качества, когда наше привычное жалостливое умиление несчастным маленьким человечком, норовит кошмарно оступиться.. в чувство лёгкой брезгливости, смешанной с жалостью и презрением и… щепоткой улыбчивого милосердия.

С похожим чувством мы порой смотрим на жучка на дорожке, полураздавленного, норовящего превратиться из кошмарно-нелепого жучка, пусть и милого, когда он был жив и здоров, в нечто иное, в некий сочный плод с райской веточки: и помочь хочется ему, милому, и понимаешь, что уже нельзя, и дотронуться противно, а душа по инерция добра, всё ещё тянется, гладит несчастного жучка, оглядываясь на нас, ущербных двуногих, с презрением.

Маленький Володя Набоков, в детстве пережил экзистенциальный кошмар: у отца Набокова была дуэль с одним подлецом.
Володя узнал об этом утром, перед школой, и во время уроков, его сердечко было более чем далеко от занятий, витая где-то за окнами, в пасмурном лесу, где его отец мог быть убит.. в любой миг.
Ожидание убийства любимого человека, не менее жутко и страшно, нежели ожидание приговорённого к казни, стоящего у стенки.
Если учесть, что это пережил ребёнок, очень впечатлительный, то в некоторой мере можно сопоставить этот экзистенциальный ад ожидания смерти, у Набокова, и такой же ад у Достоевского, когда он на Сенатской площади ожидал казни.

И всё же, в 1922 г., другой подлец, с фамилией, подозрительно похожей на фамилию героя рассказа, — Пётр Борк, (в рассказе — Берг. Впрочем, у Набокова тут спиральные орбиты символики: Берг — это по немецки — Гора. А герой рассказа читает перед сном Волшебную гору Томаса Манна. К слову, весьма нелюбимого писателя для Набокова, что почти равнозначно для него с банальностью. Но тут Берг выступает и как образ горнего мира, эдакая дуэль с ангелом, и как дуэль с банальностью и пошлостью своей жизни) застрелил отца Набокова, в театре.

К слову сказать, отец Набокова был решительным противником дуэлей, и даже написал статью об этом (что не помешало ему два разу вызвать подлецов на дуэль).
У самого Набокова тоже были дуэлянтские мотивы. Но мне по нраву дуэль Набокова, нежели Пушкина.
В 1927 г, один подлец нагло пристал к жене Набокова на улице. По правилам, Набоков мог дать ему визитку и бросить вызов.

Но он сделал лучше: просто дал подлецу — в лоб: Набоков занимался боксом.
В другой раз, — мне особенно нравится этот эпизод, многое говорящий о духовных качествах Набокова, в которых некоторые читатели, сомневаются (тут следует пару весёлых слов и цензура), — весь Берлин (русский), был возмущён одним происшествием.
Некий подлец, обесчестил девушку, она забеременела и он её нагло унизил при всех и бросил. А сам весело гулял со своей «бандой» по кабакам.
Все не решались его поставить на место. Все — кроме Набокова.

Он один решил не шептаться по углам, какой подлец — «подлец», а пошёл в кабак, и.. сказав ему пару ласковых, передал ему привет от девушки и… отправил в долгий, как чукотская ласковая ночь — нокаут.
Но ещё больше мне нравится отношение к дуэли — Перси Шелли.
Однажды, врач Байрона — Полидори, тот самый, прелестно–нелепый, личный врач, написавший на вилле Диодатти — Вампира (к слову, он был гомосексуалистом, так что у повести, и у романа Брэма Стокера - Дракула, вдохновлённого Вампиром, — гомосексуальные, трагедийные корни), вызвал Шелли на дуэль, по всем правилам, при Байроне, гордо и неуверенно смотря на него свысока, по-английски.

Перси Шелли смотрел на него с грустной улыбкой из далёкого будущего, откуда-то из 165-го века. Он рассмеялся как ребёнок на этот вызов. Рассмеялся и Байрон, понявший в чём дело: несчастный Полидори ничего не понимал.
Проясню ситуацию: вы бы как отреагировали, если бы вас вызвала на дуэль — синичка, или веточка сирени, случайно ударившая вас по лицу, или милая собачка, которой прищемили хвост и она теперь лает на вас и на синичку и на поезд и на своё отражение в луже?

Набоков написал свой рассказ в тот же год, когда он дал в лоб подлецу, оскорбившего его жену.
Думается, Набоков хотел развенчать всю романтику дуэлей, весь этот идиотизм мускулинности и азарта, где так часто торжествует пошлость, а распинается и убивается — красота и правда.

Это так же абсурдно, как если бы, решая некую трагедию истины, или чести, мы пошли бы в Лувр, сняли бы картину Рафаля, отдали бы её первому встречному, завернувшему в переулочек, и сказали бы: делай с ней всё что хочешь. От тебя зависит судьба этой картины, мы должны решить, права ли Наташа или Пётр.
Абсурд усугубляется тем, что мы не знаем, кто появился бы из-за угла переулка: одинокий маньяк? Ребёнок? Дворняжка? Очаровательная незнакомка… с перепуганными глазами и окровавленным топором?

Уже в этом, есть запредельный абсурд: как может смерть кого-либо, решить некую истину, кому то быть приятной? Это же чистое неандертальство. Такое же, как во дворах моей юности, когда самочки и самцы, петушились, видимо ревнуя, что их не показывают по Animal Planet.
Девушки, сладострастно стравливали парней, те радовались. Все радовались. Я ощущал себя Миклухо Маклаем на далёком острове среди дикарей, тщетно пытаясь их помирить.
Но однажды все ощутили себя дикарями, подлецами, когда «заигрались», когда один хороший паренёк, упав затылком на асфальт, проломил себе череп и умер.

Тут сразу произошла мистическая эволюция: из неандертальцев, и самочки и самцы, вдруг превратились в людей, которые читали Достоевского и не только.
Спрашивается. Что не так с людьми? Может вся их беда в том, что у них мало фантазии? Они не знали, что так может быть?
Но иногда фантазии слишком много, как.. у героя рассказа. И тогда реальность как бы мучительно раскалывается на некое двоемирие, искривляется. Потому что фантазия, это лимбический зародыш недовоплощённого мира.

Не просто так Набоков дал своему «маленькому человечку», инициалы Антона Чехова — Антон Петрович.
Вместо пенсне — монокль. И внешность у него, словно бы раненая судьбой: маленький, одутловатый, ножки коротенькие, шрамик на лице, глазки маленькие и грустные..
В общем, хороший человек. Маленький человек. Но хороший человек, это ведь не статус и не медаль?
Хороших людей много. Но тихий и добрый, не значит — хороший. Есть очень много тихих и хороших людей, и они с виду и правда, хорошие. Но стоит неким грозовым событиям жизни вмешаться и развеять их «норку уюта», и мы увидим преображение, похлеще Джекилла и Мистера Хайда: вроде бы чудесный и милый муж, которым все восхищались, отрубает топором пальцы у жены, в лесу, за её измену.

Другой чудесный мужчина, восточный, разливавшийся рахат лукумом и фазаном, (видимо, перед зеркалом своего эго), не осилив сложностей любви и жизни, перемалывает свою любимую, с грацией нравственного маньяка и отнимает у неё ребёнка.
А так.. хорошие люди. Для их родных и друзей, особенно. Но по сути — это спящие подлецы. Хорьки, живущие в своих уютных норках судеб. До времени.

Наш герой, в один прекрасный вечер, вернувшись домой пораньше, застал у себя в спальне… своего приятеля — Берга. Перед зеркалом, одевающегося. Жена была в ванной и о чём-то пела. Голос был счастливый.
Тут следует заметить, как грациозно Набоков разыгрывает шахматную партию: игрок играет с самим собой, переворачивая доску, с детским увлечением, высунув язычок на бок.
Да тема шахмат и мелькнёт пару раз в рассказе: мат в три хода.. шахматный красный платочек, которым вытирает лицо, гг.

Начинается рассказ с ненавязчивой темы галстуков. Наш маленький человечек — АП., очень пристрастен к очаровательным и модненьким вещам. Он не пропускает ни одной такой вещи в магазине.
Увидит в витрине модную новинку — прелестный галстучек, цвета закатного облака: тут важно — сквозь весь рассказ, красной ариадновой нитью, проходят апокалиптические отблески этого «закатного облака» — и купит его, и радуется, когда на следующий день, встретить на улице у двух-трёх модников,такие же галстуки.

Так ненавязчиво — ибо 87 % читателей пройдёт мимо этого важнейшего вступления и ноты, задающей весь тайный смысл  рассказу — начинается повествование, которое, суть  — инверсия гофмонско-достоевской парадигмы двойничества, но поданной не в буквализме нарочитой метафизики, почти сказочной, но в мистериуме нравственного зазеркалья: оттого наш маленький человечек, увидит перед Зеркалом своего приятеля и по совместительству, любовника жены — Берга: огромного бравого… почти гусара, на фронтах гражданской войны, уложившего массу людей: в его книжечке есть список, как у Пушкина, дуэльный список: 500 крестиков.

Тут тема двойничества двоится уже в самом начале, нравственно. Потому как наш хороший маленький человечек, не обезображенный красотой, как говорится, и искренне любящий свою жену, старается как бы компенсировать недостаток своей природной красоты — внешней, модной: бытом.
А это актуально во все времена: подмена бытия — бытом и моралью.
В этому глупом и безбожном мире, просто быть хорошеньким человеком — мало, и даже — преступно. Это как в сказке Льюиса Кэролла: стоять на месте, в то время как Мир, безумный и подлый, несётся за твоей бессмертной душой или любовью, дружбой.. не важно, и, догнав тебя, изнасилует, развеяв твою «хорошесть», сделав тебя соучастником насилия, как это ни парадоксально.

Да, АП, искренне любил жену, у которой, к слову, онегинское имя — Таня (Набоков, в своих пространных и огромных, как Миссисипи по весне, Комментариях к Онегину, писал, что Таня — несчастна с генералом, и этого не хотят видеть, ни её знакомые, ни читатели, и что Таня, фактически прообраз Анны Карениной).
Но мало просто любить, в этом безумном мире. Нужно ухаживать за этой любовью, что бы она не оподлилась.
Почему он не перенёс свою любовь, к «галстучкам» и сверканию быта, которым он хотел прикрыть уродство своей судьбы, телесности, на свою любимую?

Почему он.. довольствовался малым, живя с ней в ущербной гостинице на окраине Берлина, почему он довольствовался такими же ущербненькими и мещанскими, но.. ах, такими милыми и искренними чувствами любви?
Может именно поэтому..  душа его жены — озябла и искала выхода из этого тихого и уютного ада?
Так с кем же он встретился в своём доме? Кто соблазнил его жену? Может.. инфернальный призрак его новой судьбы? Его же тайная и подпольная душа? Судьба, подпольная? Чёрный человек… Тень его судьбы, недовоплощённой, героической.

Более чем комично, и не по «Онегински» романтично, читается то, как наш милый АП, бросает в своего противника — перчатку, и… промахивается: плюхается в кувшин с водой (не герой, разумеется — перчатка).
Как напивается у своих недотёп секундантов, больше похожих не то на арлекинскую свиту Воланда, не то на эпизод с чаепитием у Безумного шляпника в сказке Кэролла, а потом у себя дома, сойдя с «вертолёта», выташнивает свою душу и грусть — мимо пепельницы.

Всё это реально смешно читать, как предзнаменования улыбчивого рока: Антоша, всё мимо, мимо.. ты умрёшь, успокойся.
По нелепой случайности, тот, за кем вроде бы правда и попранная честь, оказывается как бы зеркально отражённым и «перевёрнутым», как в кафкианском сне, особенно это хорошо видно, когда любовник жены, просит его проводить по лестнице, вниз, ибо у него нет ключа, и сам идёт первый и идёт быстро, а наш милый АП, со своими короткими и пухлыми ножками, не поспевает за ним, кажется смешным, словно его ведут… на убой, а не он — ведёт.

Вспоминается чудесный итальянский фильм, в котором один хороший, но непутёвый человек, со своей семьёй, поехал в Рим, наниматься на хорошую работу, которую ему обещали, но что-то пошло не так, и он стал — палачом: он сам в ужасе от этого. Но поскольку казней давно нет, но может быть в любую минуту, он как в раю, в достатке и славе.
И тут… происходит жуткое убийство и нужен палач. И наш милый и непутёвый герой, Палач всесильный, идёт на казнь, так нерешительно, бледны весь.. словно это его будут казнить.

Любопытно, что дома у секундантов-арлекинов (по сути, это демоны его судьбы, ибо текст в какой-то миг соскальзывает с быта, в четырёхмерное и пьяно кривляющееся, хтоническое бытие), на диване лежит, спиной к героям и читателям, пьяная и спящая женщина, в красном платье (вспоминаем то самое апокалиптическое закатное, малиновое облако в начале рассказа).

Разумеется, это судьба нашего героя. Не в прямом смысле, конечно. В метафизическом. Её — в смрадной и грязной квартирке, «насилуют» двое арлекинов пьяных. А ей всё равно.. словно мир всё равно летит ко всем чертям. Главное… тепло, не холодно. Кормят. Целуют даже.
Мне кажется, что большинство людей, оказавшись в аду, даже не поймут, что это ад, привыкнув к пошлости на земле, привыкнув пошло понимать и красоту и любовь, счастье.

Но это на уровне Бытия. На уровне быта — эта женщина — жена другого маленького человечка, что тоже зеркально дополняет рассказ: этот человечек, некий Леоньтьев (нежное и пьяное эхо Льва Толстого, и его Анны Карениной, так дивно переиначенной в рассказе, ибо не женщина изменившая, прыгает под поезд в муке судьбы, но.. несчастный и добрый «Каренин», прыгает на...поезд, спасаясь от… позора. И жизни), подойдёт в конце рассказа к нашему АП, просить у него совета, у него, который, как все думают, высокой и доблестной души человек, храбрец, раз вызвал на дуэль, за честь жены — белогвардейца и вояку.
Ах,знал бы он, у кого он просит совета…

Это и правда, очень смешной рассказ. Но и безумно трагический.
Разве не смешны мысли нашего милого АП, когда он едет в поезде на дуэль и представляет себе со страха, что колёса выстукивают: на убой.. на убой.. на убой…
АП так ярко представляет себе дуэль, что в какой-то миг выходит из парадигмы привычной пушкинской романтики, и проваливается в экзистенциальный космос нравственного перерождения героев Толстого.

Вот только.. ему не хватает храбрости мысли, что бы додумать трагедию и бессмысленный ужас, во всей полноте, а не только в отношении себя любимого.
Впрочем, это тоже трагедия, когда у человека толком нет мыслей и чувств, но есть просто жизнь, миленькая и убогенькая. Разумеется АП будет пытаться мыслить — ею.
Ну правда, это смешно, это немного о всех нас, когда АП, перед сном, говорит: почитаю книгу хоть.. и добавляет: в последний раз.
И сам пугается своих слов. Он словно и правда идёт на убой.

Давайте честно. Дуэль и всякое соревнование, и даже — жизнь, лишь тогда хоть как то адекватны, когда у нас есть хоть малейший шанс на борьбу, на сопротивление, хоть один из миллиона, но шанс (вспоминается фильм Тупой и ещё тупее: — милая.. у меня есть хоть один шанс, что мы будем вместе? — Шансов нет.  — И всё же? — Один из миллиона.
И радостный до ушей, Джим Керри: значит, ты намекаешь, что шанс всё-таки есть?
О мой смуглый ангел, прости, что только сейчас вспоминаю тебя, неземную.

Просто рассказ совсем не о нас, даже близко, и вот вспомнив эту смешную сценку из фильма.. и этот стойкий как оловянный солдатик, процент, один из миллиона, я вспомнил тебя, чудо всей моей жизни: ведь это бесконечно грустно сознавать, что шанс, что я и ты будем вместе, равен шансу, если утром во дворе моего дома приземлится НЛО, или над осенней Москвой случится Второе пришествие, или сборная России по футболу выиграет чемпионат мира.
Теперь ты понимаешь, почему я с таким детским, молитвенным трепетом, смотрю в вечернее Московское небо, а по утрам, с детским воодушевлением протирая глаза, смотрю на свой милый, зашуганный осенними листьями и грачами, дворик, где вместо инопланетян, — кошка Анфиса, и борющийся с гравитацией, пьяный сосед Николай. Хотя.. может я не всё знаю о Николае?).

Если бы мы точно знали, что проснувшись утром, мы будем жестоко и с позором убиты..
Мы бы что делали? Только честно? Попытались бы убежать из такой жизни? От своей судьбы? Махнув рукой и крылом.. на многих, кто рядом, особенно если мы точно знаем, что им ничего не будет?

Как выходить на дуэль — с динозавром, держа в трясущейся руке - вилку, или с луком с детской лиловой присоской, нацелив стрелу на несущийся по трассе, грузовик?
В этом смысле, конечно, нашего героя можно понять: он в муке предчувствия смерти, дорылся до подполья и дна своей судьбы и жизни: он нравственно пережил смерть. Свою.
А это иногда более страшно, чем умереть. Это более чем героически, к слову. Так что наш милый АП, по сути  — герой и храбрец, каких мало: с экзистенциальным знанием о своей смерти — покорно и храбро идти на смерть.. как гладиатор… с моноклем.

Опять же, тут дело в фантазии. У кого внутренняя жизнь души более яркая, чем разум-лакей, который просто переносит факты этой глупой реальности нам в мозг, стараясь ничего не пролить, для того этот мир — кошмар, ибо жизн его души — много богаче и многомерней этого фатального мира.
Перси Шелли был прав: душа милосердия, это воображение, а не мораль, которая глупа, как пробка.

Если бы человек явно представил, во всей полноте многомерной, как может быть больно другому человеку, как страдают его родные, он бы никогда не причинил ему боль и войны бы не происходили.
Беда людей в том, что они свысока смотрят на воображение, и поклоняются глупым чудовищам морали.
И Набоков чудесно показал, правда, арлекински, что мир, сотканный нашей моралью, заботами о чести, самой нашей жизнью — это ложный и убогий мир нелепых декораций, которые мы боимся разрушить и выйти на свет. Нам стыдно: а что скажут другие? А что скажет мир, его истины?

Так что мир фантазий главного героя, это как забивший родник второй, подпольной реальности, пусть и ужасной и тёмной как нефть. Она напрочь вытеснила убогую и хлипкую реальность внешнюю.
Помню свой экзистенциальный ужас, над которым смеялись мои друзья, когда мы отправились в путешествие по горному Кавказу.
Решили переночевать не в гостинице, но —  свернув на машинах в сказочные дебри, устроить пикничок на ночь, в палатке.
Я думал, они шутят. Для меня это было так же нелепо, как подойти к мосту, улыбнуться, оглянувшись на друзей и.. спрыгнуть, чтобы устроить пикничок с Достоевским, Набоковым и Цветаевой.

Невыносимо и обжигающе ярко, я представил себе, как в палатку, где я сплю, робко, как я, в юности, пришедший поздно домой, в лёгком подпитии и пытающийся, прильнув спиной к дружественной стенке, тихо снять эти чёртовы, в стельку пьяные и взапуски смеющиеся ботинки, чтобы не услышала спящая мама…
Так вот, в палатку проникает робкая мордаха.. здоровенного медведя.
Неужели у друзей нет чувства дополнительной реальности, фантазии, эмпатии смерти, что они просто не могли этого представить?
Это ведь ещё более страшно, чем бродить по минному полю, на котором выросли чудесные подснежники.
Мне легче было бы доблестно встретить медведя возле дерева, прислонившись к которому, спиной, как на дуэли, порой, графы, вальяжно ожидали противника, изящно подогнув ножку, оперевшись на ствол, так и я.. с письмом моего смуглого ангела, и с баночной малинового варенья, ждал бы медведя, у дерева, словно дуэлянт-идиот.

Рецензия подходит к концу. Так что позволю себе спойлер.
Основное уже сказано. Так что, кто будет читать рассказ, может тут перестать читать мою рецензию.
Хотя и так можно догадаться, что наш милый АП, струсит, и убежит с дуэли, буераками и оврагами, к себе домой, в панике, желая сохранить свою жизнь. Но убежит — тайно. Почти. Он захочет покинуть Берлин..
Он считает себя подлецом и трусом..
И вот тут происходит самое интересное: читателю слишком соблазнительно, сидя на своём уютном диванчике, свысока заклеймить нашего милого АП — трусом и нетворческой души, человеком.

На самом деле, Набоков тут делает эстетическое сальто-мортале, ибо бытие гг крылато раскалывается: да, на уровне быта, это более чем трусливый поступок. Но как мы знаем, быть может главный подлец  — это не человек, а мир.
На уровне бытия, наш АП, совершает нравственный и героический подвиг, убегая как из тюрьмы, из этого кошмарного мира-тюрьмы.
И каково же его удивление, когда он, вернувшись вечером домой.. обнаруживает в спальне, жену Танечку, которую до этого выгнал из дома, и своих пьяных-арлекинов секундантов, которые.. его поздравляют, как героя?
Почему? Потому что другой дуэлянт, бравый «гусар» — струсил тоже, но все узнали только о его трусости.
Так не бывает даже в ласковом сне.

Тут тоже очень любопытный момент, в метафизическом плане: закольцованность ада, точнее, Кэролловская парадигма квантовой неопределённости, когда человек бежит изо всех сил, спасаясь от чудовищ, но на самом деле, словно в кошмарном сне — остаётся на месте.
Суть в том, что другой дуэлянт, любовник и бравый гусар, по совместительству, на самом деле — подпольная душа нашего героя, тот самый есенинский Чёрный человек. Нет, он вовсе не оказывается трусом, как могут подумать многие читатели, в эстетическом преступлении чтения, переведя всё в фарс.

На самом деле, мы становимся свидетелями эстетического чуда, как в опыте с котом Шрёдингера: некая нравственная и трагическая правда, героическая правда, чеширски исчезает из рассказа, две тени, как бы сливаясь в одно, подобно двум разно-заряженным частицам, сблизившись максимально, из-за недостатка кинетической инерции, разлетаются с усиленной силой, искривляя пространство и время.
В идеале, этот «трусливый» бравый гусар, должен был вобрать в себя свою неуверенную и хлипкую тень: АП. Убить его, или же насладиться его позором и завладеть Танечкой, женой, словно его душой.
Но в итоге, мы видим злое чудо: наш бравый герой, сдувается, как инфернальный шарик. Сдуваются оба героя, сама жизнь, её декорации  — сдуваются.

Тут какая-то мрачная и чеширская девиация пространства самой реальности.
Кто знает? Быть может наш милый АП, от муки ожидания смерти.. умер, и сам не понял этого и оказался снова — в уютном аду своей захолустной гостиницы, с той.. кто его уже не любит?
У него был шанс — порвать с этой глупой жизнью, её безумной моралью и идиотическими кодексами дуэли: был шанс не стать трусом.. но вырваться из этой жизни, убежать из Берлина и своей судьбы. Начав жизнь заново, так, как быть может он мечтал в детстве.. играя с травкой (кстати, призрак своего детства гг и видит в конце, но ни он, ни читатель, не замечают этого. Я, разумеется заметил, но мне можно: я давно уже не живу.
Без моего смуглого ангела, я словно бы умер. Моя жизнь умерла, и потому мне можно видеть искусстве и жизни, чуточку больше, чем другим.

Интересно, если кто-то из друзей дочитал мою рецензию, заметил ли он, что кинетическая инерция и арлекинская грация данного текста, сравнима не столько с очень хороший литературоведческой статьёй, на которую ушло довольно много сил, что впору приложить револьвер к виску и нежно уснуть, словно бы вызвав себя на дуэль, но данный текст во многом, по грации, похож на те лекции Набокова по литературе в Корнеллском университете, на которые с таким энтузиазмом ходили девушки и не только.

В данной рецензии, я попытался не просто разложить литературоведческий и сухой-академический пасьянс, как делают многие, вгоняя читателя в зевоту, но попытался как бы внедриться в душу Набокова и выявить механизм творческих шестерёнок-крыльев музы Набокова, норовящих соскользнуть в 4-е измерение.
Просто грустно, когда читатели, и особенно, друзья, не воспринимают тебя серьёзно и проходят мимо, к другим, с восторгом и чуткостью прислушиваясь к их текстам, которые часто, глупы и банальны до зевоты. А это ведь тоже, в некотором смысле, измена, если это — друг, не так ли?).

Концовка рассказа, это как возвращённый ад: тени Чехова навещают нашего героя — АП, словно демоны.. забирающие душу, в ад.
Наш милый АП, изголодавшийся и продрогший, заказывает себе большой бутерброд с беконом и салом (последний, хтонический отблеск закатного облака из начала рассказа!), и жадно пожирает его, довольно некрасиво и плотоядно. Так некоторые и живут, и свою душу — пожирают.
Так в конце чеховской Дамы с собачкой, Гуров равнодушно ест арбуз, а его возлюбленная, с сердцем, разбитым на тысячи алых осколков, смотрит в окно, на облака, окрашенные в малиновые цвета...

Какая радость, наконец то нашла что то у автора, что действительно понравилось.
Присмотрюсь к малой прозе Набокова, возможно мы всё таки подружимся.
С удовольствием прослушала рассказ в прекрасном исполнении.

Воспоминания мужчины о любимой женщины.
Он ждал с ней встречи, считал минуты до её появления и тем самым наблюдал за тем, что происходит вокруг.

История красивая и меланхоличная.
Это тот случай, когда понимаешь, что полюбил не того человека.
Что ждёшь того, чего тебе дать не могут или даже не хотят.
Когда в одном человеке заключён весь мир, весь смысл твоей жизни.
Мысли и чувства принадлежать другому, а не тебе.

Но в какой то момент, приходит освобождение и чувство лёгкости.
Когда понимаешь, что ты снова свой собственный.
Жизнь заиграла новыми красками и всё у тебя просто хорошо.

Ой, Набоков, ой, как поддел мужчин! И я, пожалуй, пользуясь случаем, к нему присоединюсь.
Ах, сколько же на свете красивых женщин! Ну или красивых женских частей тела. У одной коленки, у другой лицо, у третьей родинка на плече, у четвёртой бюст... Всё это вокруг ходит, двигается, появляется и исчезает. Так волнует, но не принадлежит кому-то одному! А как же хочется всем этим обладать некоторым мужчинам. И желательно, чем больше будет гарем, тем лучше. И если не иметь, то хотя бы потрогать, а если не трогать, то хотя бы все глаза просмотреть. Ой, мне противно, просто жуть, извините...
Что ж, призовем на помощь нечистую, может поможет исполнить мужскую мечту? Только вот потворствуя одному греху, можно наткнуться и на другой, например, на жадность. И тут, как говорится, огонь выжигают огнём, и дьявол тут не причём. Сказка сорвалась, всё испортил, сам виноват.
Только один вопрос меня всё время мучал. Мне хотелось спросить у нашего похотливого вожделенца - а сила на гарем будет, если сказка случится?

Ариадна Эфрон, дочка Марины Цветаевой, вспоминала с улыбкой, как им в школе задали сочинение: как я провёл лето.
Тема простая, не правда ли? Ребёнку нужно было просто нежно оглянуться сердцем, и как цветок, пересадить воспоминание, в горшочек листка.
Все дети с серьёзными и милыми лицами, усердно копались в «горшочках». Это был нежный плагиат жизни. Кто-то её приукрашивал, разумеется: не скушал за лето ни одного мороженого, а написал, что скушал целых 7 штук! (видимо, боялся написать больше, что бы не разозлить память, словно дракона).

Один мальчик-непоседа, написал, что поцеловал очаровательную девочку, с розовым, как малиновое мороженое, бантом, с удивительными глазами, чуточку разного цвета (на этом и заканчивалось его сочинение, словно вся красота и тайна лета, вместились в этот нежный поцелуй, до которого, мальчика словно бы и не существовало, и после которого, мальчик словно бы вновь вернулся в небытие, став травкой или малиновой зарёй над милым домом девочки, да и вызван к жизни он был, быть может, лишь ради этого поцелуя).
Ариадна написала что-то прелестно-детское, как собирала с Мариной малину и помогала маме сочинять стихи про удивительную зарю, размером с целый космос.

А один мальчик написал удивительное сочинение. Он пошёл другим путём и стал как бы режиссёром, а не актёром своей судьбы. Быть может, это был настоящий писатель. А может.. это был ангел, которому.. суждено было скоро погибнуть?
Мы не знаем. Но Ариадна с грустной улыбкой вспоминала, что в его сочинении (как я провёл лето!) было написано, что он родился этим летом — маленьким принцем, в далёкой, как космос, стране, где и днём и утром и ночью, сияла удивительная, малиновая заря. Он написал о своих приключениях с некой смуглой принцессой Викрам, с удивительными глазами, чуточку разного цвета: они спасались с ней от погони, дракона.
Спаслись. И жили долго и счастливо, на сказочном острове, и там состарились, а потом… его жестоко убили. И что самое интересное — он не знает, кто. Потом он воскрес и пошёл в школу.
Вот так странно мальчик прожил лето.

Простите, я давно читал мемуары Ариадны, поэтому мог многое подзабыть, напутать, и, чего греха таить — кое-что выдумать. Но суть — верна.
К чему это я? К тому, что как сказал Шекспир — весь мир театр, в люди в нём — актёры.
Но часто, довольно посредственные. Быть может потому.. что в них томится гений режиссёра? А режиссёр, как мы догадываемся, это — бог. Т.е. в каждом из нас таится — бог, но мы заставляем его словно бы играть то дворника, то ласточку на заре, и потом удивляемся, что с жизнью что-то не то. Зато дворник, как Гарри Поттер, летает над крышами Москвы, заглядывая в окошко на 23 этаже, оставляя там розы.
Может им тесно в рамках заданной роли и жизни, и они хотят покинуть… роль? Жизнь? Написать что-то своё, нежно доверившись жизни, точнее… пробудив в себе, подлинную жизнь, а не рабски изуродованную — моралью, толпой, временем, окружением, не важно.

Набоков написал очень тонкий рассказ на детективную тему. Неожиданно?
Вы ведь знаете, что писатели детективов любят играть с читателем, как кошка с мышкой?
Уже вроде бы все комбинации были испробованы за более чем сто лет. Быть может в будущем, будет некий интерактивный детектив, в котором читатель, с изумлением.. узнает себя и будет подозревать себя, и друзья этого читателя, узнают в подозреваемом — его, друга своего.

Сотрутся границы между жизнью и искусством, и грехи человека и его красота, перенесутся в мир творчества, и одну книгу, нельзя будет перечитать дважды: во второй раз она будет иной, и люди будут бояться читать и перечитывать книги, ибо им страшно будет встретить там… себя, свои самые интимные грехи, о которых быть может они даже не подозревали, но под софитами крыльев ангелов и муз, эти грехи станут зримыми и от них уже не скроешься, и все знакомые узнают в этих грехах — тебя.. и если в книге тебя ранят, в погоне жуткой, то рана появляется и в жизни, на твоём плече, спине:

• Милый..  откуда у тебя царапины на спине??
• Любимая… я просто зачитался перед сном, романом Эмили Бронте.

  Но это будет потом —  искусство грядущего, а пока.. пока, как верно подметил Набоков, писатели, в большинстве своём, похожи на тех пошленьких и милых режиссёров, которые экранизируют романы, многое из них убирая, упрощая, на потребу толпе, чтобы «горничным этим вечером не было скучно».

Иногда жизнь — это просто пособник-аутист, делающий то, что мы должны были сделать, но делающий это ужасно и нелепо. А судят за это… нас.
Рассказ Набокова начинается до боли просто: в купе вагона едут писатель и критик. Размышляют о тайне писательства и творчестве самой жизни: жизнь порой, самый лучший режиссёр. И писателям не угнаться за ней.
Часто писатели, бессознательно опошляют жизнь, как дети, которые строят домики из таинственных книг, или маминых писем, которые она прячет в тайном ящичке: но для них это просто глупая игра, которая так часто нравится и детям и читателям, и они сами не знают, какие божественные тайны в их руках. Они просто не умеют читать эти божественные тайны.

Наш писатель, кстати, писатель довольно средней руки (это не портрет Набокова, как могут подумать. Он обмолвился, что хотел в то время, о котором вспоминает, писать рассказ об уборщицах в поездах. Разумеется, для настоящего писателя нет запретных тем, и душа уборщицы, может быть не менее прекрасна и таинственна, чем и душа поэта и первооткрывателя нового острова. Просто мы читаем текст и должны чуточку играть по его правилам), рассказывает своему пассажиру, критику, одну интересную историю из своей жизни.
Замечу важнейший момент: рассказывает он очень увлечённо, так увлечённо, что не замечает, что зажжённую спичку, от которой прикурил сигарету, он бросил в бокальчик своего милого критика.

Совершенно чеховский приём. Но у Чехова стреляют «ружья», висящие в начале акта, на стене. У Набокова же, стреляют… нет, не спички, не смейтесь (хотя в моём детстве стреляли и спички: можно было как Робин Гуд, стрелять горящими спичками, одной рукой — не многие могли стрелять одной рукой! зажигать и стрелять, именно — стрелять, а не банально «бросать» —  довольно далеко, причём.. на уроке, пока учительница по литературе, отвернулась: мы выходили с урока, с прожжёнными брюками, свитерами, с подполёнными волосами, словно это был урок алхимии и вёл его Парацельс, а не милая Венера Кирилловна, рассказывающая о Пушкине и его дуэли, которые остались в 19 веке: так нам рассказывали плечи учительницы, что-то пишущей на доске).

У Набокова стреляют — музы. В сердце. И читатель, с блаженной улыбкой повергается на постель, вместе с книгой, как бы прикрывая раненую грудь, и ваш милый кот-дурашка прыгает вслед за вами, думая, что это новая игра, и словно хвостатый ангел на том свете, после смерти, ласково лижет ваш носик, или вашу улыбку, ибо вы лежите без движения: так иногда бывает после твоих милых и.. странных писем, о мой смуглый ангел. Ночных. Мне нравится, что Барсик, в эти моменты пытается залечить мои раны и лижет мне носик или висок, совсем как ангел в раю (мы же не всё знаем об ангелах), но мне, простёртому на полу, кажется, что это ты, пушистая, милая.. с очаровательным хвостиком, так ласкаешь меня.
К этой спичке писателя, брошенной в стакан критика, по-запарке, я вернусь позже.

Ну а пока.. пока… наш милый писатель рассказывает свою историю. Как он ехал однажды в поезде, проснулся среди ночи…  и увидел, перед своим лицом — ногу.
И ладно бы свою ногу, это иногда бывает, особенно у йогов-лунатиков (лунатик-нога!! Почти как некоторые твои письма, о мой смуглый ангел… ууууууу! тебя), но нет, это была чужая нога, таинственного пассажира, который ночью вошёл в купе и полез на верхнюю полку.
Нога была странная. Нога — чудовище, в клетчатом носочке, прорванным большим пальцем: виднелся чеширски ухмыляющийся синий ноготь.
Жуть, не правда ли?

Но символ прелестный. Мы не видим всего человека, который быть может — удивительно красивый и добрый, а видим лишь некую часть человека, и не важно, телесную или духовную, и.. поспешно и пошло делаем вывод обо всём человеке, или о жизни даже, чего греха таить.
Давайте честно: это чем-то похоже на преступление и даже.. убийство. Мы же фактически отрицаем человека, рай и бездну его души бессмертной, низводя Человека к его «ноге», или поступку, вроде бы не очень красивому, «волосатому поступку», прости господи (Саша, откуда у тебя этот кошмарный образ! Но хороший образ, хтонический, словно волосатый поступок, как раненый и мерзкий жучок, бежит-ковыляет куда-то, а эти высокодуховные двуногие, начитавшиеся умных книжек, кричат и пытаются его раздавить.

А поступок волосатый.. быть может, та дивно-жуткая гусеничка, с шерстью и рогом на попе, которая бежит, как Алиса в зазеркалье, к свету и к звёздам, со смешной скоростью, человека, спешащего к своей мечте, или к Той самой любви: с такой скоростью, человек достигнет своей любви через 700 лет, когда он родится где-то на далёком и таинственном острове, в теле смуглой красавицы, с удивительными глазами, чуточку разного цвета).
Жуткая гусеничка станет прекрасной бабочкой. Но разве нам это интересно? Нам охота в высокодуховном порыве, прихлопнуть — гадину.

Этот образ Набокова — мерзкая нога в носочке, прорванном синеватым ногтем — удивительно живописен сам по себе, и, уверен, он стал бы шедевром, если бы его написал Тулуз Лотрек или Ван Гог.
Только представьте: простое купе, уставшие сумерки, как бы страдающие бессонницей, проносятся огни деревеньки вдалеке, словно колыбельная мамы, задремавшей, но по инерции продолжающей свою песенку о малиновой заре: её губы мило улыбаются и мечтают.
На нижней полочке спит силуэт человека. Именно — силуэт.
Замечали, что в сумерках, люди похожи на месяц: виден лишь их нежный силуэт, причём нежность или печаль их слов, взгляда, тихо сливаются с силуэтом их походки, осанки, движением руки: движение руки или улыбка в сумерках, равны слову и боли… и боли друга, словно бы можно коснуться в сумерках, и даже.. даже… поцеловать боль друга, исцелив её, навсегда.

А с верхней полочки свешивается нога-лунатик, на фоне звёзд. Нога со шрамом, с недельной щетиной, пьяная нога, с историей и разбитым сердцем. Словно.. словно..  нога повесилась, когда все спят и счастливы во сне.
И толком даже не понятно, это мужская нога, или.. женская. Может даже.. нога — ангела.
Чёрт.. а хорошую картину я нарисовал. Набоков бы улыбнулся. Не отдам её Ван Гогу.
Она талантлива и хороша даже в виде текста. Я серьёзно. Встретив эту картину на страничках писателя, вы бы не подумали: а.. ну это Сашка дурачится. Вы бы подумали: а хорошо написал… Куприн, Набоков, не важно.

Всю ночь, почти, всю ночь, писатель лежал на нижней полочке и думал об этой странной ноге и о спящем наверху человеке, который теперь.. рыдал.
Как я уже говорил, образ рваного носка (клетчатого) и синий ноготок, прелестен ещё и тем, что он словно бы намекает, подмигивая нам синим ноготком (Саша, прекрати!!), что он похож на.. на.. куколку бабочки, которая мучительно высвобождается из своего кокона, из своей тюрьмы прошлой жизни (клетчатый носок!).
Фактически, это спиритуалистический образ побега заключённого из тюрьмы. Побег души — из тюрьмы плоти.
Но помилуйте.. а чем же провинился этот заключённый, что он бежит? Разве можно оказаться в тюрьме.. ещё до преступления?
Ответ очевиден — он просто живёт на этой глупой земле, где жить и любить — уже, преступление.

Замечу ещё, что читатель-лунатик (в хорошем смысле, да и в плохом.. ибо самый хороший читатель, он как лунатик, доверяется не разуму и глазам, приятности, а идя как бы по карнизу красоты и смыслов… как ты, о мой смуглый ангел, и в чтении, и в любви… ), подметит, что этот синий ноготок, не так прост как кажется.
В нём — чеширская тайна самой жизни и рассказа (Саша… что ты пил сегодня? Можно и нам того же?).
Я не шучу. Если приглядеться к рассказу, то мы увидим, как такие же синие тени от поезда, ласково несутся по травке, словно поезд — это сама жизнь, несущаяся куда-то. И синее небо, отражённое в реке и синяя…

Интересно, о чём плакал всю ночь таинственный пассажир?
У Набокова есть сакральный образ, который есть у всех писателей, проходящий через всё его творчество, оставаясь незамеченным, как — бог, в рубище: это отвёрнутый от читателя и героев рассказа, спящий человек, лежащий на боку: это.. сам бог. Или душа жизни. То, что снится этому человеку  — выше самой жизни, быть может. Быть может в рассказе, Набоков, вовсе не писатель, как может подумать читатель-дилетант, но Набоков — это тот самый пассажир с ногой-чудовищем: т.е. персонаж описывает свидание — с богом, автором.

Одна моя подруга-писательница, не так давно умершая, сказала мне как-то, что мои рецензии можно печатать в отдельной книге. Я на это посмеялся. А теперь задумался: их бы с руками.. ногами, оторвали, как прекрасный и модернистский вариант лекций, в хорошем журнале.
После одной такой рецензии мне даже написала сотрудница цветаевского музея в Москве и предложила поработать вместе, над статьями о Марине.
Просто ужасно грустно, когда посторонние люди из музея Цветаевой, видят и понимают, чем на самом деле являются мои рецензии и что они реально гастрономическая редкость, а друзья — видят в тебе словно бы ту самую «ногу» на верхней полке, и даже смеются над тобой и унижают в открытую, под аплодисменты читателей, как не так давно было: админ на лл, прилюдно назвала мои рецензии — говном, и ей многие «аплодировали" плюсиками.
Это ранит, сильно. В своё время поэт Китс умер от такого глумления идиотов-критиков, над его поэмой Эндимион.
Предательство друзей — больнее вдвойне.

Но вернёмся к рассказу. Утром, пассажиров стали будить. В поезд вошли полицейские. Что-то случилось?
Да. Ночью, пока все спали, произошло убийство: муж убил свою жену и её любовника.
Разумеется, наш писатель, по всем законам жанра, впрочем, как и большинство читателей, искренне думают на этого таинственного пассажира, прорыдавшего всю ночь: потому и рыдал, что — убил?
Это ведь логично?
Беда и красота жизни в том.. что она вне логики. Как и любовь.

И вот тут начинается самое интересное. Детектив от Набокова!
Начинается он там.. где все читатели искренне думают, что он уже заканчивается.
Знаете, есть такие фильмы. Ты в кинотеатре смотришь фильм. Он кончился и идут титры: рябь на вечерней осенней реке. Все тихо выходят из зала, многие уже вышли, спеша в кафешку.. и вдруг, посреди титров, словно проблеск солнца среди туч: фильм продолжается, какой-то важный эпизод, словно на спиритическом сеансе вызванный.. одной чудесной девушкой, с удивительными глазами, чуточку разного цвета: она одна продолжает сидеть на 23-м ряду и тихо плакать, закрыв ладошками своё прекрасное лицо.

Полицейский проверил документы писателя и теперь обратился к пассажиру на верхней полочке. Но он храпит и не слышит ничего. Или… прикидывается, что не слышит?
Полицейский тронул его за одеяло у плеча и отдёрнул руку.
Писатель уже оделся и в коридоре стоит у окна, он как бы спиной смотрит на этот ужас, он ждёт, ждёт.. что сейчас что-то страшное случится, быть может пассажир на верхней полке выхватит нож и вонзит его в полицейского, или просто раздастся крик.
Страшно это, смотреть в лицо судьбы.. и не важно, своей, или чужой: там светит бог, а лик бога нельзя выдержать, не опалившись.

Но.. бог молчал, видимо, зачитавшись чьей-то судьбой в этом поезде, ибо полицейский проверил документы таинственного пассажира и пошёл дальше.
О чём же он плакал ночью? Может то, о чём он плакал, было не менее трагично и ужасно, чем и убийство в поезде?
Мы этого не узнаем уже..
Но зато мы узнаем кое-что другое! Ещё более интересное! Вы готовы к неожиданному повороту от Набокова?

Давайте сознаемся, мы не считаем Набокова, за любителя детектива. Мы вправе ожидать от Набокова, если он пишет о детективном сюжете, или о Достоевском, или о Фрейде — насмешки, укола, развенчания.
И… такой читатель элегантно садится в лужу.
Я однажды видел, как один алкоголик грациозно укладывался в луже, думая быть может, что это постель в раю, полная прекрасных, обнажённых гурий.

Но в «постели» были лишь.. голуби. Их отражения — они летали в небе.
Если честно, мне было стыдно подойти к нему. Нет, не потому, что он — грязный алкаш. А потому, что он в этот миг был самым счастливым человеком на земле, развлекающийся с обнажёнными гуриями на небесах.
Это ведь тоже, «режиссура жизни». Он сам стал режиссёром счастья.
И что с того, что вот так нелепо? Для чувств то это было бы одинаково, что в раю реальном, что в луже! В этом и есть высшая тайна жизни.. и её вечный трагизм.

Через несколько секунд, я направился к гуриям. Тьфу ты, к несчастному пьянице, конечно. И вытащил его из неба, из объятий гурий. Я даже ощутил их ласку, ей богу. Но я остался верен тебе, о мой смуглый ангел!!
Хотел бы я так сказать на самом деле, если бы.. это были реальные гурии. А то ты будешь смеяться: Саша.. ты гордишься тем, что между мной, и голубями, выбрал.. меня??
И я, с улыбкой школьника-непоседы у доски, с невыученным уроком, скажу: да, горжусь.
Я сказал тогда: я тебя люблю, мой смуглый ангел!!
И стайка гурий ласково взлетела в небо..
А мой несчастный алкоголик, видимо, подумав, что я это сказал — ему, и что я — гурия, повернул ко мне своё поплывшее куда-то по Миссисипи, блаженное лицо, и сказал с нежной улыбкой, коснувшись моего плеча: и я тебя люблю, родной..

Но я отвлёкся. Тайна рассказа раскрывается в самом конце.
Писатель досказывал свой рассказ, критику. Тот внимательно слушал, и в какой-то миг, ласково коснулся плеча писателя и отдёрнул руку, как это иногда бывает у очень чутких слушателей.
Читатели-лунатики, подметят, что этот эпизод — зеркальный отсвет того эпизода, когда полицейский будил пассажира таинственного на верхней полке и так же «дёрнул» руку свою.
Поняли задумку Набокова? Его творческое сальто-мортале? Его игру с читателем, и.. игру писателя с критиком, а если точнее — игру жизни, ставшую человеком, а человек словно бы встал, утомившись быть рабом-актёром и занял место жизни (и этого никто не заметил! Впрочем, так часто бывает в жизни.

На самом деле… в поезде, в том купе, ехал один человек. И это была нога — писателя. Его рефлексия, он созерцал не свою мерзкую и волосатую ногу, а свою совершившую преступление — душу, прорвавшую плоть, словно ноготок — забрезжив обнажённой синевой.
Он пытался вырваться из фатума жизни, где он просто — банальный актёр: посредственный писатель.
А чем преодолевается жизнь, как не смертью? Своей.. чужой, не важно.

Быть может даже не было никакого мужа и убийства им, жены и любовника. Хотя может и были, не суть важно. Может муж ехал за влюблёнными, тайно.
Суть в том.. что писатель совершил преступление и талантливо замёл следы. И та самая спичка, которую он, увлёкшись, как на исповеди, своим рассказом, положив её в бокал критика (словно свечку поставил!), озарит концовку рассказа, (чего не заметят большинство читателей, разумеется. Это вообще трагедия искусства, что Набокова, Платонова, в общем и целом, до сих пор ещё не умеют читать, как при жизни Ван Гога или Дебюсси, их могли понимать лишь несколько человек), ибо завершится рассказ, по-чеховский просто и туманно, на первый взгляд: писатель наливает в бокал критика, чай, а тот, деликатно просит много не наливать. Он то видит, что в бокале — спичка.
Он быть может понял… что чай ему наливает — убийца: сама жизнь.
И быть может этой ночью.. произойдёт новое убийство.

p.s. Вспомнил интересный случай с одним писателем. Не буду говорить его имени: он очень известный.
Так вот, в детстве, он с папой шёл из одного городка в другой, что-то вроде паломничества, и на их глазах, поезд сбил человека: ему отрезало ногу.
Раненого перевязали и уложили в траву. Поезд поехал дальше, а отец мальчика с помощником машиниста, побежали в соседнее село, за доктором.
Подростка оставили с пострадавшим, лежащим без сознания.

Этот писатель, спустя много лет, в письме своему другу, сделал признание, как на исповеди. Тайное.
Он сказал, что понимал, что иного шанса ему не представится в жизни. Это дивный опыт.. как для писателя и человека: попробовать.. плоть человека.
Он приложился устами к отсечённой ноге раненого, как вампир, и.. «причастился».
Если бы раненый в этот миг открыл глаза.. увидел прекрасное малиновое небо, охваченное зарёй, он бы закричал и быть может умер бы от разрыва сердца: он думал, это уже рай, мучения кончились.. а тут, ребёнок-вампир в раю, причащается его отсечённой ногой.

Да, жизнь порой пишет свои произведения, и если бы мы прочитали о таком у писателя, то сказали бы с усмешкой: так в жизни не бывает.
Так лунатик-писатель порой пишет… странную историю, дивную и самую лучшую в мире. Но делает он это — пальцем, на полу, или солнечным зайчиком.. на милой, обнажённой ножке спящей возлюбленной. И потому эту прекрасную повесть никто не прочтёт. Или всё же прочтёт? А, мой смуглый ангел?

"Весна в Фиальте" — это рассказ, который повествует о встрече двух бывших любовников в итальянском городке Фиальта, где они проводят весенние каникулы в компании своих супругов и друзей. Рассказ является автобиографическим, так как отражает реальные события из жизни Набокова.

Книга поражает своим образным и мастерским языком, который создает яркие и запоминающиеся картины. Набоков умеет играть со словами, метафорами, аллюзиями, чтобы передать свое видение мира и своих персонажей.

Однако книга не произвела на меня сильного эмоционального впечатления. Я не смогла по-настоящему прочувствовать состояние главного героя, его тоску, чувства, сомнения и решения. Живые образы в рассказе не оживлились в моей голове. Мне не хватило собственных эмоций, чтобы полностью погрузиться в финал. В то же время, картины из текста все еще живо всплывают в моей памяти. Возможно, это связано с тем, что рассказ написан в отстраненном и ироническом тоне, который не позволяет сопереживать героям. Возможно, это связано с тем, что рассказ не имеет четкого сюжета и развязки, а скорее представляет собой эпизод из жизни, который не меняет ничего для героев. Может быть, это связано с тем, что рассказ не раскрывает мотивы и характеры героев, а скорее показывает их поверхностно.

В любом случае, я считаю, что книга "Весна в Фиальте" стоит прочитать тем, кто любит красивый и изысканный язык, тем, кто интересуется творчеством и биографией Набокова. Но не стоит ожидать от этой книги глубоких и трогательных чувств, динамичного и захватывающего сюжета, ярких и симпатичных персонажей. Это скорее рассказ для ума, чем для сердца.

Видели когда-нибудь, как кошка ступает по снегу? Она так боязливо и осторожно дрожащей лапкой осторожно нащупывает место своего очередного шага, потому что не любит воду в любом её состоянии. Я тоже не люблю воду, но Набокова начинаю читать с теми же ощущениями не поэтому. Я всегда думаю - что же на этот раз он скрыл между строчками, каждая из которых бесценна, потому что очень ёмкая и, словно закодированная? А ключ от шифра есть, конечно, не у каждого, и иногда хочется поновой перечитать, чтобы уловить каждую деталь его посыла...

История одного лилипута, обиженного природой маленького человечка с большим сердцем ребёнка в стране коварных великанов. И роль шута для него самая подходящая в этом мире. По крайней мере, есть шанс на адекватное отношение окружающих. А в остальном? Роль отыгрывается, дабы выживать, а душа? А она, как у ребёнка - наивная и не искушённая никакими удовольствиями, доступными обычным людям, поэтому от радости неожиданно дарованного счастья сходит с ума.

А она была женой фокусника, с которым он выступал. Но ведь у каждой живущего сердца свои проблемы. Она хотела любви, тепла, понимания и ребёнка, которого у неё не было, как впрочем и всего остального. Может поэтому она и совершила то, что совершила...

Тот, кто в душе ребёнок, всегда в жизни воспринимает всё буквально и не способен уловить всей хитрой абракадабры взрослых с их неоднозначными поступками, продиктованными сиюминутными удовлетворениями, подчас несущими в себе помимо эгоизма ещё и какую-нибудь месть.

Эта пронзительная история одного наивного сердца в маленьком нелепом теле обиженного природой человека, однако, доказывает - что, чтобы быть счастливым, недостаточно родиться физически полноценным. А день, который однажды был необыкновенным для него, оказался очередной точкой отсчёта нового витка его жизни, последнего виража с печальным финалом.

Этот небольшой рассказ Набокова словно пронзительная мелодия с неустойчивыми аккордами и минорным финалом, напоминающим представление в цирке, где всё время смешно зрителям и грустно выступающим...

Эх, Набоков! Как же он беспощаден и мил. Делает со мной, читателем, что хочет. Вот только что поверг в тоску, улыбнулся и пошёл дальше своим необъяснимым путём в Вечности.
Рассказ надо читать! Это короткий и всеобъемлющий шедевр. 10 минут - и ты намного богаче, чем был.
Сюжет таков. Одинокий человек, застенчивый, неловкий, взял и выиграл поездку в дальние края. Увы, с компанией идиотов. Герой оказывается настолько непохожим, настолько вызывающе иным по сравнению с группой, что группа, сплотившись в грубую тёмную массу, принимается травить беднягу, мстить за его странную, беспомощную суть.
Написано восхитительно!
Вот, как несчастный Василий Иванович, мечтающий о неожиданной встрече, о романтических переменах в жизни, видит ландшафт в окно поезда:

А вот - как он нашёл, наконец, своё место покоя и счастья:

Василий Иванович пытается остановить мгновение, словно Фауст. Тут является дьявол в виде компании гнусных людишек, и утаскивает героя в ад.
Поначалу герой напомнил мне Обломова. Та же беззащитность, которая, как запах крови, сзывает всяческих стервятников да шакалов. Потом решила: нет, Обломов не поехал бы. Проспал бы, не оделся, не собрался бы. Наплевал бы на деньги. У Обломова была благословенная способность избегать кучкующихся мерзавцев. Он просто отстал бы от поезда, что ли. А Василий Иванович пытается бежать наравне со стаей, имитировать рык, не бросаться в глаза. Зря.
Завершение рассказа - абсолютно гениально. Аж мурашки и прочие признаки прикосновения к бессмертному! Что же ты, думаешь. Куда же ты его... это-самое...
Поставила к себе на полку "Без этого никак нельзя".
У меня тоже есть такое озеро, Mermaid Pool в Сиднее. Когда-нибудь я снова буду там.

Я не набоковед, и какое же это счастье. Ну правда. Имею полное моральное право делать самые немыслимые, с точки зрения знатоков вопроса, предположения и не мучиться при этом бессонницей.

Набоков не любил Берлина - такая частая фраза у набоковедов. А ещё я встречала мнения, что Набоков не любил Россию, не любил русскую литературу, ну по крайней мере имел к этим двум последним обиды и претензии, и много ещё чего не любил.

Однако, читая Набокова, не вижу я этой нелюбви, вот хоть убейте, не вижу. А вместо этого вижу я такое частое, такое обычное обиженное брюзжание на как раз горячо любимых, да простит мне Владимир Владимирович использование слова "брюзжать" к нему.

Любил Набоков Берлин. Нельзя написать так просто и с такой теплотой о городе, который не любишь.

И пусть

Неправда, это очень хороший путеводитель. И на вопрос

отвечу - интересно всем, интересно всем тем, кому интересен не прибранный и отутюженный фасадный вид Берлина, а вид живого Берлина, настоящего, с его внутренней части, с точки зрения жителя города, иммигранта, живущего в нём.

Потому как, в рецензии на "Одноэтажную Америку" я уже писала об этом, помнится, понять и прочувствовать место можно только пообщавшись с его коренными жителями. Увидеть не открыточные виды, а как работают рабочие, как почтальон забирает письма, услышать, что напевает цветочник, составляя букеты, подслушать разговор жителей, едущих по своим Берлинским делам в трамвае, подсмотреть надпись, оставленную на снеге, лёгшем на трубы, поспорить в непримечательной пивнушке с её завсегдатаем о жизни, политике и ценах на мясо. И главное

• Не понимаю, что вы там увидели, - говорит мой приятель, снова поворачиваясь ко мне.

поймать это чужое будущее воспоминание и бережно отложить его в своё.