Год змея

— Та часть колдовства, которую моя сестра успела вложить в тебя, сильна. Сильна до такой степени, что чужие смерти сыплются с твоих рук.

У воинов — особая смерть, и лицо у нее красивое. Тойву знал, что у его смерти были бы глаза Совьон — ягоды голубики, лопавшиеся под копытами боевого коня.

Рацлава — не бывалый воин, алчущий крови вышедшего против него безусого юноши. Не орел, пикирующий на мышь, не хищник и не убийца. Она — гончар и кузнец, строитель и ткач.

Если не можешь вытянуть из человека струну, то хотя бы дотронься до нее. Пропусти сквозь пальцы, погладь, сожми. И человек поверит, будто играешь о нем, для него.

— Ее счастье, что она слепа. В чертогах Матерь-горы весь свет из Сарматовой глотки.

Любить так любить, ненавидеть так ненавидеть.

Вода точила камни, и в ее колдовском шепоте слышался шорох, с каким нос корабля разрезал волны: зачем, зачем сюда едет твой брат и князь, Малика Горбовна? Поздно тебя спасать.
Отныне сердце Малики Горбовны не тронут ни любовь, ни ненависть. Ее не убаюкают дожди, проливающиеся над лесами, не восхитят бег колесниц и богатства ханских шатров. Ее не потревожат ни война, ни смута.
И ее не разбудит драконий рев, раскатившийся над Матерь-горой.

... скоро ты оставишь свои богатства. И забудешь про своих женщин — такое придет время.

— Жена моя мертвая, — пожал плечами. — Как и ее город.

Круг замкнулся. Колесо года продолжило свой ход.

Спи, Сармат-змей. На рассвете тебя не поднимут ни девичьи плачи, ни завывания ветра, ни тяжелые шаги каменных воинов.

Нет, Сармат. Все, что ты принимал за показную княжескую гордость, за пустую злобу, — это не попытка понравиться тебе. Это чистая, тихая, жаркая ненависть, и она текла в жилах Малики вместе с кровью, обволакивала ей сердце. Как бы ты ни был красив, лукав и весел, сколько бы ни дарил самоцветов и ласк, не откупишься. Бедные, бедные твои женщины, Сармат. Нежные слова разъедали их хуже яда, даруя веру, что каждая из них — особенная. Ради этого можно было простить тебе все что угодно.

Пусть ее брат создает и строит, когда ей самой остается лишь разрушать и мстить.

Пройдет время, и на пепелище Гурат-града вырастет трава. Проклюнутся ковыль и степные маки, сонные и алые. Ветер будет шелестеть в обгоревших остовах соборов, но знаешь, что самое страшное, Малика Горбовна? Это — не конец.

Расскажите его братьям, что он идет.

— Девица, а девица, — весело сказал он Рынке, — ты гляди осторожнее, а то просмотришь в моем князе дырку — будут новые ожоги.

Нежность моя нежность, молодость моя молодость, — что же станется через год, милая?..

«Лучше бы тебя не довезли, черногородская девка. Лучше бы ты сейчас лежала на дне болота, чем стояла здесь, скованная и пустая».

«Ах, — думала вёльха, — что же ты за певунья камня, раз не можешь их увлечь? Для чего тебе твоя свирель — коротать время? Уж не надеешься ли ты, девица, бросить любовь в сердце Хозяина горы?»

Немногого стоит твоя жизнь, если ты так легко от нее отказываешься.