Год змея

Долго ли сказочке не сказываться, да закончится. Долго ли страннице не хаживать, да остановится. Долго ли птичке не летать по краю, да поймают.

- Ненависть -- это сила, - прошелестела Малика. - Она разрушительнее любви и страха. Ты когда-нибудь встречала людей, вынужденных ненавидеть? У них внутри огонь -- и не хуже драконьего.

• Он убивает их.
• Он даёт им мощь. А уж потом убивает, - Малика пожала плечами. - Если бы люди ненавидели Сармата больше, чем боялись, он бы давно был мёртв.

Её гордый город неизмерим с человеческой жизнью. Девушка была готова умереть множество раз – одна смерть страшнее другой, – но сохранить его. А если придётся, и принести в жертву других.

А Сармат падёт бесславно. Хьялма сделает так, что его похоронят тихо, без должных обрядов. Неоплаканного, засыплют влажной черной землей, и по весне через его рыжие косы прорастет шелковая трава. Изо рта вырастут алые маки, из глазниц — девичий виноград. И только ветры, шепчущиеся над безымянной могилой, вспомнят, как он был хорош, как статен и весел.

— Миро, — продолжал тот, кривясь, — соборы. Золото, киноварь, бархат. Колокола. Ломти земли. Думаешь, это сделает тебя князем?
Хортим задумчиво запустил одну руку в волосы, дергая за черные пряди.
— Князей делает не миро, — тихо добавил Вигге и указал на Арху. — И даже не города. Князей делают люди, и, по счастью, они у тебя есть.

Мстивой Войлич был высок и, пожалуй, красив — вождь, переживший множество схваток и готовый вынести еще больше. Грива медовых волос стелилась по плечам — когда он вел головой, из-под прядей показывались единичные тоненькие косички, пережатые серебряными кольцами. Синие глаза, мягкая, отливающая медовым золотом борода.

Ненависть - это сила. Она разрушительнее любви и страха.

— Но меня учили, что злоба не для женщин. Потому что их призвание - рождать и ласкать, а не ненавидеть.
— Ненависть - это сила, — прошелестела Малика. — Она разрушительнее любви и страха. Ты когда-нибудь встречала людей, вынужденных ненавидеть? У них внутри огонь - и не хуже драконьего.
— Он убивает их.
— Он дает им мощь. А уж потом убивает.

Пошел снег. Резные пластинки снежинок, хрупкие, узорчатые, будто выпавшие из-под рук талантливой мастерицы, заклубились под первыми звездами. Окутанные нежным серебристым светом, они стекались на землю.

Чем дольше прощаешься, тем горше становятся слёзы.

От ее ненависти нет никакого откупа.

И тогда Кёльхе закричала.
Это был не визг женщин, в чьи дома зашли каменные воины. Не стон матерей, чьих детей сбрасывали со скал в заливы. Не плач вдов, не рев сирот. Это был нечеловеческий, хрустально-пронзительный крик, от которого разбивались фьорды. Мучительный. Чудовищный. Предсмертный.

Кому суждено быть зарезанным, не утонет.

У воинов — особая смерть, и лицо у неё красивое.

Мои благословения не сильнее твоих проклятий.

Совьон — это северные леса и скалы, бесконечные дороги и синие воды глубоких рек.
Поэтому-то она никогда к нему и не придет.

Что такого есть у ее сестер, дочерей кузнецов и знахарей, князей и землепашцев, чего нет у нее?
Зрячие глаза.

История — колесо, ходящее по кругу: значит, их легенда еще не закончена.