Роза

Иногда я спрашиваю у себя, почему для письма мне нужна фигура извне: мать, отец, Светлана. Почему я не могу написать о себе? Потому что я - это основа отражающей поверхности зеркала. Металлическое напыление. Можно долго всматриваться в изнаночную сторону зеркала и ничего не увидеть кроме мелкой поблескивающей пыли. Я отражаю реальность. Раньше люди верили, что старые зеркала помнят все увиденное. В некотором смысле, так и есть. Я и есть живое зеркало. [...] Я живу в собственном взгляде, в его касании к материальному миру. Но все, что я помню, мне не принадлежит.

Кропотливая забота о вещах, бережливость, скупое выстраивание своего личного мира – это возврат контроля над собственным телом и участком территории, которая им принадлежала. Можно ли говорить, что рассекая замороженные куриные ножки и фасуя обрубки в целлофановые пакеты бабка противостояла тяжелому хаосу? Похоже, так и было. Только одно беспокоит меня теперь – упорядоченный быт и строгое внимание к порядку исключают любой другой способ быть здесь. Инаковость Светланы подчеркивала правильный образ жизни матери и бабки; она олицетворяла собой то, что может их погубить изнутри и против чего строили невидимую стену. В каждой из нас была тьма и каждая из нас распоряжалась ей по-своему.

Я знаю этот свет и знаю это состояние: утром с похмелья, когда тебе никуда не надо идти. Что-то происходит внутри, и ненадолго ты погружаешься в чувство, что весь мир – это священный приветливый сад. И ты ребенок в этом саду. Хочется длить это чувство и никогда не покидать мир, в котором так много радости и света. Но состояние эйфории длится недолго, поэтому нужно постоянно добирать. Постепенно радость обращается в невыносимое тесное опьянение, из которого нет возможности выскользнуть, и тогда ты продолжаешь пить еще и еще, в надежде вернуть хотя бы миг утраченного рая.

Я часто думаю о сиренах. Страшные девы производят звук и усыпляют моряков. Они поют, сидя на груде человеческих костей. Все, кто попал в их плен, были разорваны и съедены. В детстве, узнав об этих мифических существах, я силилась представить звук прекрасный и притягательный, звук, который издают женщины-рыбы, женщины-птицы.

Я представляла их обнаженную грудь и теперь думаю об их коже. Их кожа кровит, музы ощипали их перья и сплели венки. Так древние хтонические существа были унижены более молодыми. Но венки из перьев сирен на головах муз, как влияет на них этот трофей? Неужели, став венками, перья сирен не сохранили своей зловещей природы?

Возможно, тьма зарождается за кромкой леса. Там, где начинается непроходимая тайга. Но уехав из Усть-Илимска, я убедилась в том, что это не так. Где бы я ни была и что бы ни делала, она путешествовала внутри меня. Часто она обступала меня произвольно, я оказывалась в самой ее глубине. Наблюдая за собой, я пришла к выводу, что она – неотъемлемая часть меня. Долгое время мне казалось, что, покинув Сибирь, я смогу освободиться от тяжести. Потом мне казалось, что, написав о своем детстве, я смогу поместить тьму в капсулу текста. Но я глубоко ошибалась. Моя тьма – причина письма, но письмом ее не излечить. Писать из тьмы, чтобы ее законопатить, так же глупо, как лечиться от отравления ядовитыми грибами.

"Теперь, смотря на материн и бабкин быт отсюда, из своей взрослости, я начинаю понимать значение их действий. С одной стороны, образ ведения быта был опосредован выживанием, с другой – я стала различать в нем эмансипаторный смысл. Кропотливая забота о вещах, бережливость, скупое выстраивание своего личного мира – это возврат контроля над собственным телом и участком территории, которая им принадлежала. Можно ли говорить, что рассекая замороженные куриные ножки и фасуя обрубки в целлофановые пакеты бабка противостояла тяжелому хаосу? Похоже, так и было. Только одно беспокоит меня теперь – упорядоченный быт и строгое внимание к порядку исключают любой другой способ быть здесь. "

«За этим столом иногда появлялись мужчины. В их отсутствие они и были первой и неизменной темой разговоров женщин моей семьи. Мужчины появлялись как редкие кометы. Они всегда пролетали мимо по краю неба этого мира и вызывали смутное беспокойство, злость и радость, тревогу и сожаление. Мужчины всегда были недостаточно хорошими. Они пили и применяли насилие, они не работали или слишком мало приносили в дом. Но при этом никто не смел отказать им, озабоченность наличием мужчины была главной болью этих женщин. Им они подчиняли свои жизни и быт, забывая о детях и собственном достоинстве.»