Роза

Дорога - это привычная метафора времени и жизни. Но как писать о жизни, которая началась, длилась и закончилась в одном месте?

В некотором смысле текст строится по принципу живописи. Я накладываю слово за словом, и книга превращается в полотно.

Я лежу и чувствую, что место, где я есть, - это самое дно тяжелой долгой реки. Если погрузиться на дно реки, можно услышать, как вода в ней двигается и шлифует булыжники. Я лежу на своем диване и слушаю, как время шлифует меня и как оно медленно изъедает меня и мир вокруг.

В моей семье считалось, что платить за то, что можно взять просто так, нет необходимости, к тому же нельзя было тратить деньги на то, что будет радовать нас недолго и в скором времени будет отправлено на помойку.

Моя тьма - причина письма, но письмом её не излечить. Писать из тьмы, чтобы её законопатить, так же глупо, как лечиться от отправления ядовитыми грибами.
Всю свою жизнь я искала место, в котором почувствую себя свободной от тьмы. Я искала это место в других людях и возлюбленных, переезжала из города в город, меняла работы, верила во все подряд, практиковала йогу и путешествовала с эзотериками. Все было напрасно, потому что это было бегство от собственного тела. Мое тело и есть тьма.

Я думаю, мои сны – это медведи-шатуны. Чувства тоски и утраты просыпаются раньше меня самой и начинают бродить в поисках пищи. Мне бы хотелось ответить своим снам, но, когда я просыпаюсь в слезах, я чувствую, как они покидают меня. Так медведь уходит от шума проезжающих машин и голосов.

Удивительно, думаю я теперь, она была такой крохотной женщиной. Но в моменты злости сила ее чувства поглощала все вокруг. В эти моменты карие глаза пылали и она из невидимой фигуры болезненной женщины, лежащей на диване, превращалась в реальную. Ее присутствие было настолько мощным, что, казалось, все звенит от напряжения.

Старуха шаманка говорила что эти места — тело дракона
Он прилетел сюда и сложив свои крылья и хвост задремал
Иногда я ощущала его тепло под ногами И горы рябились как спящие крылья или собранная пятерня

Но Светлана положила рыбу на мою тарелку и сказала, что помнит, что я люблю хвостики.

Светлана оборачивалась, и я видела, как она лукаво мне улыбается. Это было наше настоящее путешествие ночью сквозь зимний лес. Стоял мороз, и иногда с веток на нас падали хрупкие комья снега.
От радости я начинала что-то лепетать, но Светлана оборачивалась, чтобы приложить к накрашенным губам варежку. Никто не должен был нас услышать, потому что мы шли на преступление.

Всю свою жизнь я искала место, в котором почувствую себя свободной от тьмы. Я искала это место в других людях и возлюбленных, переезжала из города в город, меняла работы, верила во все подряд, практиковала йогу и путешествовала с эзотериками.
Все было напрасно, потому что это было бегство от собственного тела. Мое тело и есть тьма.

Я протянула ему ладонь, и пес понюхал ее, сделал еще один шаг ко мне. Я не знала, как себя вести, и улыбнулась. Тогда пес забрался на мой матрас и, тихо скуля, улегся мне на грудь. Он тут же уснул, а я лежала, придавленная его черным телом, и вдыхала запах его шерсти.

Я бросила курить пару лет назад, но теперь снова закурила и хочу курить по-стоянно, курить и лежать на своем диване.

Так бывает со шрамом или увечьем. Все его видят и испытывают к нему отвращение и страх, но на деле он никому не может навредить.

Светлана рассказывала это и смеялась так, чтобы мы не могли понять, что этот молодой псих тронул ее своей нежностью и уязвимостью. Но я видела, как она покраснела и вся сжалась от невыносимой жалости к нему. Она смотрела то на мать, то на меня, словно искала одобрения или поддержки. Мать, со свойственной ей отстраненностью, пошутила, что Светлана умудрилась даже среди психов найти ухажера.

Мне было неловко сказать, что я готовлю поминальные блины.

Когда мать суеверно сказала мне, что отца на тот свет забрала Светлана, я представила себе, как они встретились там, под землей, и теперь неразлучно сидят, пьют водку, едят арбуз, а на столе перед ними стоит увесистая хрустальная пепельница, заполненная окурками.

За свои тридцать два года я не научилась гладить и носить аккуратные вещи, не научилась держать дом в порядке: на каждом шагу можно найти шкурки от банана и полиэтилено-вые упаковки от книг.

Тогда же я ощутила неизвестное мне до этого чувство свободы.