Рассказы на ладони

Кавабата писал сборник своих миниатюрных рассказов, всю жизнь. Что-то выкидывал, что-то дополнял.
Мне это напомнило картину Леонардо — Джоконда. Он тоже писал её всю жизнь и возил с собой.. словно любовницу. Даже спал с ней.
Если развить эту мысль, то в книге Кавабаты, тоже можно увидеть таинственную улыбку: улыбку самой красоты, почти как у Тютчева в стихе:

Я очень наивный человек. Я искренне думал, что томик Кавабаты, это очень маленькие миниатюры, почти из 2-3 строчек, и эти строчки можно взять на ладошку, как бабочку. И поцеловать..

Вы никогда не мучились красотой, во время чтения? Т.е. вам никогда не было стыдно, что вы соприкасаетесь с красотой.. всего лишь как человек?
Что вот этой строчки дивной, вы можете коснуться лишь пальцами, или взглядом.. ну, максимум, поцеловать, если строчка уж больно хороша, или в ней такая неземная красота.. которая напомнила вам вашего любимого человека?
Мне часто бывает стыдно, что я всего лишь человек, когда читаю что-то прекрасное.
Мне даже иногда хочется умереть во время чтения, чтобы стать.. снегом, тихо падающим кленовым листом за окном: может так я соприкоснусь с красотой строчек наиболее ярко и цельно?

Я пару раз хотел покончить с собой за чтением Маленького принца Экзюпери, но потом мне становилось стыдно.
Мне казалось, что в раю, или в аду, не важно, меня встретят удивлённый и крылатый Достоевский или Мисима и скажут: Саша, ты серьёзно? Ты хотел себя убить не от боли молчания со своим смуглым ангелом, не во время чтения чего-то трагического, Платонова или Дадзая, а… во время чтения Маленького принца?
И тут я протянул бы Достоевскому фотографию самой прекрасной женщины на земле, моего московского ангела, и сказал бы: посмотрите, Фёдор Михайлович. Когда я одинокими вечерами смотрю на этот чудесный носик, мне хочется умереть от красоты и избытка счастья.
А вот эта строчка Кавабаты, разве она не приближается, как комета к Земле, к красоте носика моего смуглого ангела?
И тут Достоевский посмотрит на фото московской красавицы в легендарной лиловой пижамке, и крылья за его плечами нежно улыбнутся, зацветут, как сакура, и словно светлячки, к фото слетятся ангелы — души Бельмондо, Петрарки, Кавабаты, Вжижека Травки..

Мне часто хочется умереть от созерцания красоты. Мне тогда становится невыносимо стыдно, что я — всего лишь человек.
Мне так же стыдно было и когда я был вместе с моим смуглым ангелом. Мне хотелось поцеловать её милые плечи — весенним дождём. Стать капелькой пота на её чудесной шее… или травкой под её сладкими ножками.
Это не романтика. Просто так у нас было бы больше шансов.. что мы не расстались бы, что мой смуглый ангел.. не разлюбил бы меня.

Тут какая-то тайна: любящие, всегда каким-то крылышком озябшего бессмертия чувствуют, что их разлюбили. Даже если любимый и нежно обманывает себя, что ещё — любит: так в глубине старого парка порой светит одинокий фонарь, как бы заикаясь светом, и вокруг него кружится мотылёк, словно влюблённый лунатик, всего один, потому что этот фонарь почти потух и вокруг — почти космическая тьма.
Но если любовь ко мне, смуглого ангела, жива хотя бы в дальнем уголке её милого сердца, значит я… не совсем умер?

Похоже на строчку Кавабаты: Стояло лето. Бутоны лотосов в пруду Сашибиру, что в токийском парке Виэно, раскрывались по утрам с приятным потрескиванием.
Прелестно, правда? Это начало рассказа. Я искренне думал, что это, собственно, и есть весь рассказ. Пока не перевернул страницу и не увидел с радостным изумлением, ещё целый лист красоты.
Но я то упивался этой строкой, пару минут, не зная, что это не весь рассказ!

О мой смуглый ангел, может ангелы вот именно так читают наши сердца?
Ангелы на небесах не знают, что мы расстались и что ты меня разлюбила. Они читают наши сны, стихи наши, твою улыбку в осеннем парке, когда ты вдруг улыбнулась, вспомнив обо мне, увидев, как к твоему милому карему ботиночку приласкался бездомный кленовый листок.
Я даже искренне думаю, что для ангелов, всё ясно без слов. На небе, рассказы Кавабаты быть может состоят из начальных строк?
Судите сами. Вот начало другого рассказа Кавабаты: Дорогая! Я вынужден прервать обещанное молчание и написать тебе письмо. Всего лишь одно.

Разве это не чудо и не высшая поэзия, даже в таком виде? Да, после этого следует ещё целая страница…
Но мы то знаем, что письмо от любимого, который долго не писал, в чьём сердце ты умер… это уже — чудо, сравнимое с цветением сирени — в ноябре.
Не меньшее чудо, пусть и грустное, когда человек понимает, что его разлюбили, а другой человек этого ещё не знает.
Так женщина ощущает, что беременна: её руки, сердце, глаза, грудь, сны.. понимают это, ещё до анализов.
Так суслик в тёмной норке, блаженно приподняв мордочку, так похожую своим выражением на Экстаз святой Терезы, на скульптуре Бернини, раньше всех понимает, что пришла весна.
Так гомосексуалисты порой таинственной понимают, что вон тот человек, тоже, гомосексуалист, и часто он сам не знает и не верит в это.

Так девушка из рассказа Кавабаты поняла, что любит молодого человека… который приехал с фронта, чтобы познакомиться с ней. Словно ласточка прилетела на юг…
Его душа скоро быть может отлетит на другие юга.
Но девушка верна другому. Она быть может его даже не любит, но просто.. просто… как онегинская Татьяна, «она ему отдана», он тоже на фронте, она переписывается с ним.
Его глаза в ней — как ребёнок. Она полна его глазами… Любит ли она его? Нет. Женщины порой страдают некой синестезией ангелов: они путают нежность сердца и любовь, чувство смерти любимого в своём сердце, и чувство, что сердце любимого в её сердце, умерло, как семечко, для себя, и проросло чудесным цветком. И девушка нежно любит этот цветок и ухаживает в своём сердце за этим цветком.. и не знает ещё, что она любит того, кого вроде бы разлюбила.

Это же тоже, чудо, сравнимое с встречей в загробном мире двух влюблённых лунатиков, которые не узнали друг друга?
Когда я читал томик Кавабаты, имя которого было выведено на обложке самым сладостным цветом в мире: цветом глаз моей возлюбленной - цвет крыла ласточки на заре..
Мне несколько раз хотелось умереть от красоты, за время чтения, и это томление красотой, нежно сливалось с тоской по любимой: мне хотелось перестать стать человеком (мне всё чаще кажется, что это мрачное уродство моё: две руки, две ноги… уши! Две штуки. И нос! Один...), а стать тихим вечерним дождём за окошком любимой на 23 этаже.
Может она меня тогда снова полюбит, если я стану ласковым дождём?

Вы никогда не целовались с дождём? Я люблю целоваться с дождём. Иной раз специально выхожу на улицу, лишь для того, чтобы поцеловаться с дождём, запрокинув лицо и сердце и ладошки — к небу: моё лицо в сумерках и ладони поднятые к небу.. вместе с твоими письмами, любимая моя, кажутся тихо зацветшей сакурой.
О мой смуглый ангел.. у меня есть мечта. Когда я умру, я попрошу, чтобы меня кремировали и мой прах смешали с типографской краской.
Я попрошу, чтобы в мастерской напечатали «Рассказы на ладони» Кавабаты, и моя плоть стала бы — словом, нежностью строчек, о моя японочка милая.

Ты бы не знала, какую тайну хранит этот томик Кавабаты. Тебе бы подарил его на улице ребёнок-непоседа, с голубыми глазами, под лиловым зонтом, сказав: это вам от Саши.
Ты бы по ночам брала меня в постель… точнее, томик Кавабаты. Я бы лежал у тебя на коленях милых, на твоих ладонях.
Помнишь, наш чудесный образ из писем — сон на ладони? Ты мой сон на ладони..
Я бы засыпал у тебя на груди. Ты бы читала меня и порой, вспоминая меня,  слеза падала бы на страничку, и твоя тёплая, прозрачная плоть, словно она — ангел, нежно смешивалась бы с моей плотью на странице: это было бы больше, чем секс. Нежнее… чем секс.
Может тогда бы ты поняла, что ты меня при жизни чуточку не за того принимала.. я ведь не совсем человек, любимая, как и ты, впрочем, о Травка моя. Я ведь — дождик осенний, или кленовый листок-лунатик за твоим милым окном, моё сердце — сирень на ветру, у твоего милого подъезда.

Чтение томика Кавабаты началось ещё до его чтения.
Мне кажется иногда, что в прошлой жизни, ещё до того, как я был кленовым листком под твоими милыми ногами, мой смуглый ангел, я был — японцем. Впрочем, быть может и там я был лишь.. лепестками сакуры, на твоей могилке, моя милая японочка.
Задумался: на что похоже ощущение, когда поцелуй любимого человека покидает твои уста?
Первое мгновение? В разлуке с тобой, о мой ангел, я часто экспериментировал с поцелуями. Я целовался с Кавабатой, с дождём, с падающим осенним листком..
Лишь краешком красоты, эти поцелуи напоминали твои неземные поцелуи, любимая.
А ещё я подумал, что когда любимый человек отнимает уста от твоих губ, то первая оскоминка мгновения, словно бы зябнет, и похожа на тающий весенний снег, из под которого ласковым светом пробивается подснежник твоего милого имени:...а. И мурашки. Целые букеты мурашек на моих плечах и груди, любимая!!
Хочешь, я их нарву для тебя?
Ты сегодня будешь засыпать с улыбкой обо мне и в нежных мурашках на плечах и бёдрах: словно я принёс к тебе в постель букеты полевых мурашек своих…

Я сидел с Кавабатой в ночной постели. Мы мечтали о тебе, московская красавица. Мы читали рассказ, о чудесной русской девушке, которая.. своровала у японского парня, кошелёк. Он за ней следил потом… и не знал ещё, что она своровала у него кошелёк. Просто он влюбился в неё, он не знал.. что она своровала у него — сердце.
Как и ты, любимая. Где моё сердце? В Москве, на 23 этаже, под кроватью твоей милой, или в ящичке с носочками (милыми!). Или в этой странной рецензии, которую ты держишь в руке, словно сердце моё..
Поцелуй моё сердце, любимая, и не оставляй его на долго под постелью: ему там темно и страшно. Иногда давай его поиграть своему ребёнку. Я его тоже очень сильно люблю..

Да, мы сидели с Кавабатой в постели и ждали тебя, любимая. Так лунатик порой ждёт на свидание, любимую, на крыше, голым… в накинутой на плечи, простыне, и когда синичка садится на карниз, он говорит ей ласково: здравствуй, любимая.
От почти невыносимой красоты строчек Кавабаты, мне захотелось ощутить твой поцелуй. Но целоваться со строчками Кавабаты я уже устал. Они не могли мне заменить тебя, о неземная.
Знаешь что я придумал? Кавабате бы понравилось, это могло бы стать маленьким рассказом на его… или твоей, ладони.
Я намазал валерьянкой правое плечо, там, где лопатка, где должны прорезаться крылья. Капельку, словно это очень дорогие духи. И позвал кота Барсика. И имя твоё прошептал, шёпотом..
И стал ждать, закрыв глаза и прижав Кавабату к груди. Мы оба ждали тебя, зажмурив глаза: он — глаза страниц, я — воспоминаний.

В ощущении ожидания, когда влажный и тёплый носик Барсика коснётся моего плеча, было что-то от нежного силуэта самоубийства: словно ангел стоит у меня за спиной, с наведённым на меня револьвером, и сам.. жмурится, милый, и медлит, медлит… рука его дрожит. Крыло, как лунатик, расправилось за правым плечом и замерло надо мной, не решаясь коснуться, и с него, словно с веточки сакуры, цветок, сорвалось лиловое пёрышко и коснулась моего плеча.
Барсик подошёл… и его носик влажный, улыбчивый, коснулся моего плеча, поцеловал меня в плечо, и через миг, нежно лизнул. Совсем как ты, о мой смуглый ангел, раньше..
Как мне было не заплакать? Мои тёплые слёзы капнули на томик Кавабаты. Мои слёзы и нежная тоска по тебе, неземной, смешались со строчками и красотой этой удивительной книги: мои слёзы стали хризантемами, светлячками в вечернем парке, которых ловят дети..

Боже.. какой чудесный рассказ! Просто дети ловят светлячков и цикад… просто в вечернем парке ходят с зажжёнными фонариками, как ангелы, просто мальчик позвал девочку, с удивительными глазами, чуточку разного цвета, и протянул ей ладошку, и там была цикада, и девочка взяла цикаду в свою ладошку и улыбнулась..
А за ними всё это время наблюдал — ангел. Он один видел, что свет от фонарика мальчика, нежно лёг на грудь девочки, а на фонарике было вырезано имя мальчика, и свет стал именем и душа мальчика как бы легла на грудь девочки, а свет девочки, лёг на грудь мальчика..
Фактически, они обвенчались — светом, их венчали — цикады, как ангелы в травке.
О мой смуглый ангел, пусть свет от этой рецензии странной, словно он покачнувшегося фонарика, который задел пролетающий ангел, нежно прильнёт к твоей милой груди..

Но я отвлёкся. Как я уже писал, я стал читать Кавабату ещё до чтения.
Я просто подошёл с томиком Кавабаты к окну и… замер, как лунатик на карнизе. Мне захотелось.. стать дождиком. На моём языке, это значит: я захотел умереть. Мне всё ярче кажется в последнее время, что когда я умру, у меня будет больше шансов снова быть с моим смуглым ангелом, а кем или чем — не так уж важно: цикадой, светлячком-лунатиком в её милой постели, травкой под её чудесными ножками, или дождём, целующем без конца её милые плечи: везде солнце, и лишь возле её милого дома, в парке сумрачном, всегда идёт дождь-лунатик, он вечно её там ждёт, на лавочке, её, неземную.. да, только над той самой лавочкой идёт вечный дождь, голубоглазый, слегка прихрамывающий дождь.

Что я увидел в окне? Чудо. И что удивительно, я встретил почти такое же чудо потом, в рассказе, ещё до того как открыл томик. Правда, рассказ был совсем о другом: Гранат. Там был просто образ облетевшего дерева и плод граната в руке девушки.. которой было суждено вкусить его, после разлуки с любимым, которого она не осмелилась поцеловать при маме, когда тот уезжал на фронт. А он до этого держал гранат в руке.
Дивно… словно бы поцеловала сердце мужчины, выпавшее из его рук, к её милым смуглым ногам.

За моим окном, чуточку в стороне, я увидел чудесный зелёно-жёлтый тополь.
Он был всего один такой. Все деревья уже давно сбросили листву и листва на земле уже успела пожухнуть, завечереть.
В чём было чудо? Просто этот тополь подрезали сильно, и его молодые листочки, полные сил и жажды жизни, некими зарницами весны, стали пробиваться осенью, когда все нормальные деревья, умирали. А для него, лунатика весны, лишь для него была весна, словно он.. влюбился.
Он был зелёным ещё на той неделе, словно он с другой планеты, и вот, сейчас я заметил, что он стал жёлтым, но по прежнему прекрасным и неземным.

Жёлтая листва была разбросана под ним правильным кругом, почти ореолом, как у святого над головой.
И мне тогда подумалось до слёз.. или это слёзы мои подумали?
Так ведь выглядит человек.. который всецело отдался любви, отдался больше, чем положено на земле, где люди как бы самосохраняются и оставляют для себя, огромные области своей души и бессмертия, судьбы… не отдавая их никому, и потому то они после разлуки не умирают, и через боль, вновь возраждаются к жизни.
А что делать тем.. кто раскрылся для любимого человека.. как сакура в раю? Всем своим озябшим бессмертием души, постелив к милым ножкам любимой — крылья, словно подснежники по весне?

Я тогда с болью понял, что этот странный тополь — похож на меня.
Тополь умирал в муках красоты, рождая красоту из глубин и вечера смерти, словно тысячерукий Будда покончил жизнь самоубийством и из тысячи запястий хлынула не банальная земная кровь, но — чистый солнечный свет. В сумерках казалось, что тополь стал святым и как бы поджав колени красоты, парит в метре над землёй, но это просто в тумане вечернем, его побеленное основание ствола, сливалось с молитвенной белизной тумана, в котором, нежными созвездиями, тот тут то там, проступал опавший свет листвы: это было удивительно, но я словно бы различал в опавшей листве, созвездие Большой медведицы, созвездие Ориона..

Мне казалось, что этот тополь умер как бы позже смерти: это мучительно, ощутить космический и тёмный холод конца ноября, не подготовленными голыми веточками, а всем радостным и обнажённым буйством — весны.
Это так же экзистенциально и невыносимо до слёз, как если бы ласточка вылетела нечаянно в космос, и там умерла, бессмысленно трепеща крыльями, словно последние карие листики на ветке в конце ноября, или как если бы человек оказался в раю, уже шёл бы там по прекрасным цветам вместе с Достоевским и ангелами… и вдруг упал бы на колени, закрыл крыльями лицо и горько заплакал, и там, в раю, впервые бы ощутил, что он — умер, что в раю нет любимой его и что этот рай — бессмысленно пуст и нелеп без любимой, и в этот миг душа этого человека истлела бы в раю, к ужасу ангелов и исчезла, превратившись в жёлтую и карюю листву, подхваченную ветром.

У меня возникла чудесная мысль. И редкая (да, вы правы, я снова пишу рецензию с бокальчиком вина).
Если взять как бы зеркальные и смежные темы в этом томике Кавабаты (зонтики и дождь, фотографии и память, весна памяти и осень воспоминаний, беременность у женщин и собак, туалетная тема — важнейшая для японцев, а может и для ангелов, ибо, что для нас, глупых людей, странно и пошло, то для ангелов — красота души и её вечные муки поиска, — бесприютность ребёнка, слепота и умение видеть — сердцем, любовью, девушка-калека) и связать их как бы невидимыми красными ниточками, то в общем узоре мы увидим словно бы силуэт таинственного ангела. Может этот принцип работает и в нашей жизни?
В созерцании красоты, мы становимся как бы сопричастны богу, умирая для себя, прежнего.

Это чудесно показано в рассказе про девушку, которая умирала в больнице: она писала письмо своей мило, беременной сестре.
Карандашик надломился и кончик грифеля, (она отвлеклась), муравейчик тащил куда-то по постели.
Она вошла в «душу муравья» и представила, каким он видит мир. Бескрайнее белое снежное поле..
Слёзы блеснули на глазах девушки.

Это удивительно! У меня во время оргазма, немеет кончик языка, и вот когда я соприкасаюсь с такой небесной красотой как в этом рассказе или в рассказе — Бессмертие (о двух влюблённых, которых разлучили при жизни и они встретились после смерти), у меня тоже немеет кончик языка: мне нравится в эти моменты шептать твоё милое имя, о мой смуглый ангел: 12 раз я шептал твоё сладкое имя, за чтением Кавабаты. Словно у нас с тобой была дивная брачная ночь. 12 раз.. боже мой!
Вижу мысленно, как нежно подёргивается под твоим правым глазом. Тик-светлячок.
От счастья, наверно..

Словно этот муравейчик, был частичкой бога, и он по своему писал письмо — сестрёнке этой девушки.
Быть может она прочитает это письмо, чуть позже? Её сестрёнка умрёт, а у неё родится ребёночек..
Тема войны удивительно подмечена Кавабатой. Тут нет крови, слёз, и европейской «хтони». Есть просто.. озябшая красота.
Это великий пример, как можно смотреть на ад и ужас, некой далёкой звёздочкой в нашей душе, где живут ангелы, которые быть может и знать не знают, что существуют люди, «любимцы богов».

Я навсегда запомню этот образ, который почему то напомнил мне Андрея Платонова: во время бомбардировки, девушка беременная залюбовалась птичками на цветущей сливе, и забыла, что нужно спрятаться. В итоге её увели в убежище, но и там, сидя на корточках, она как ребёнок-ангел смотрела на эту непрервавшуюся ниточку красоты: на цветение сливы.
Я не понимаю, зачем нам все эти тонны книг, которые мы пожираем, как не в себя. Один этот образ стоит тысячи книг. Беда в том.. что мы ищем в книгах развлечений и услады, а не вечности.
Далёкая звёздочка в тёмных глубинах нашей души, где живут ангелы, летит дальше, пролетая мимо земли и нас.. и многие так и не заметят всё чудо этого образа Кавабаты.

А если бы мы всем сердцем впитали этот образ в себя.. его красоту?
Представляете? Вы ссоритесь с любимым человеком. Ни он не слышит вас, ни вы его, сплошная бомбардировка обид, сомнений, страхов. Тарелка пролетела мимо вас и ударилась о голубоватую стену, и медленно разлетелась, но со стороны ангелов, быть может она похожа на осыпавшуюся веточку расцветшей сливы в лунную ночь над рекой, мимо которой прошли двое влюблённых?

И вдруг, вы как бы преодолеваете себя и человеческое, и говорите с нежной улыбкой: о мой смуглый ангел.. какой у тебя прекрасный носик! Как цветение сливы в вечернем парке на острове Викуяма.
А какие коленочки! Можно я поцелую их?
И вот, ссора стихает. Ваш любимый человек улыбается. Вы у его милых колен. В комнате слышится тонкий аромат цветущей сливы...
13-й раз…

Ещё в рассказах есть почти достоевская тема  — мирового сиротства. Только оно под совсем иным углом.
Да, в рассказах часто мелькает образ ребёнка, как бы оставленного родителем.
Например, изумительный по силе рассказ о том, как божий цветок пророс в электричке.
Но это я так говорю. Я просто странно читаю книги. Очень странно, поверьте. Мне иногда интересно: а как бы читал книгу — дождь? Или сирень?

И вот я читаю и думаю: в этом поезде едет не человек. Здорово было бы, если бы он вдруг исчез и вместо него ехала вдруг зацветшая сакура.
Просто человек сидел и скучал и смотрел на девушку напротив. Банально и.. вечно.
Но мысль в его сердце сверкнула — от бога.
Он просто подошёл к ней потом и сказал, от нечего делать, что она похожа на брата её мужа, которого она не видела даже (брата).

И всё.. пошло-поехало. В сердце женщины заронилось семечко неба, небесной мечты.
Девушка и правда стала думать, что она похожа на брата мужа. Потом картина с пейзажем на стене в доме, стала напоминать ей о брате мужа.. которого она не видела.
Муж стал ревновать к брату.. который ни разу у них не был.
А потом родился ребёночек… который был похож на брата мужа, которого ни разу не видела девушка.
Это тяга женского сердца к чему-то нездешнему, почти небесному… как этот пейзаж, как мужчина.. который не с тобой.
Как писала Цветаева: женщина любит любовь, а мужчина — женщин, поэтому мужчина изменяет всегда, а женщина — никогда не изменяет, даже если полюбила другого.
Мариночка права: в этом порыве, есть некая молитвенность даже, тяга к Любви, как к небу, в которое можно упасть.

Странным образом всё это перекликается с другим рассказом, где брошенный ребёнок, в утробе мамы спрашивает бога: а на кого я похож? Кто я? Чей — я? И бог словно бы говорит: ты похож на меня.. и забирает его себе.
И мы толком не знаем, родится ребёнок или нет. В другом рассказе, говорится о смерти ребёнка, но маленького.
Наверно в этом и смысл, что красота, как и душа — чуточку сироты, в этом глупом мире, и для человека с большим сердцем, и маленький муравей и расцветшая сакура и ребёнок чужой — всё это часть одного целого, часть общей красоты, часть единого бога, под названием — красота.
И человек в рассказах Кавабаты, как мне кажется, как бы беременен красотой, и мучается родами красоты.

Незабываемый образ женщины, поющей после родов в кабаке: от силы пения, у неё течёт молочко из груди, и платье становится мокрым..
О мой смуглый ангел.. я ведь не говорил тебе, что.. беременен от тебя? Не смейся. Так иногда бывает с мужчинами, которые безумно любят: они беременны стихами или снами о любимой, или красотой о ней: бьющий ножками ребёнок-сердце…
И тишина моя к тебе, белизна моих писем, словно тёплое молоко на мой груди, о мой смуглый ангел. У женщин, грудь — это фантомная память крыльев, растущих из груди, а у мужчин.. белизна писем, тишина о любимой — их крылья новорождённые.. разорвавшие им грудь.

Одна девушка в рассказе, смертельно больная, говорила, что словно бы утратила время и забыла свой возраст.
Чудесное качество растворения души — к красоте и моменте.
Вот бы так мы все жили и читали… и ссорились бы вот так и мирились:

• Я ухожу от тебя, любимая… я стану — сиренью. И буду любить тебя с новой силой.
• Сколько вам лет, девушка?
• Я не помню. Я Травка. Я помню как меня целовал осенний дождь. Так я родилась. На губах дождя…

  Рассказы Кавабаты, разные, как цветы луговые.

Я бы сравнил его с рассказом Чехова — Душечка.
Помните его? В России почему-то он понимается не совсем правильно, осуждающе, мол, про девушку-приспособленку.
Она вышла замуж и так подстроилась под мужа, что словно бы перевоплощалась в его душу, отрекаясь от себя. Муж умирал, она снова выходила замуж.. и снова отрекалась от себя, меняя наряд души и мнений.
Толстой обожал этот рассказ. Ни черта не понимая его. Но это гений, ему позволительно: ему гора в душе мешает увидеть цветок перед ним.

В рассказе Кавабаты — всё то, да не совсем, словно бы в фотографическом негативе.
Жила себе девочка, прекрасный смуглый ангел, с удивительными глазами, чуточку разного цвета.
Она была не такая как все. Как в сказке: ей нравилась подружка, бедная. У неё был старый портфель старшего брата и обветренное лицо нищей.
И вот девочка уговорила маму купить ей старый мальчиковый портфель. По утрам она умывалась ледяной водой и шла на ветер, чтобы её лицо загрубело и стало как у несчастной подружки.

И так повторялось всю её жизнь: она словно бы желала стать тем — что любит (суть поэзии и любви, к слову).
И вот однажды, она вышла замуж… Кавабата с милым юмором пишет, как девушка захотела быть похожей на мужа, отстричь волосы и очки надеть и отрастить даже… усики. И уйти на войну.
Разумеется, будет много читателей-сиволапых, которые поймут этот рассказ как нечто моральное и гротескное, что нехорошо буквально следовать за любовью или красотой… за сердцем. С оглядочкой нужно, как завещает мораль.

Но Кавабата дивно оставляет за плечами строк и сиволапую мораль и не менее сиволапый, разум, и девушка, словно гадкий утёнок из сказки, в итоге встречается с богом, непонятая людьми, и тянется к нему всей душой, в своём отверженном одиночестве, она хочет быть похожей на него.. она хочет быть — его частью, она страдает словно бы в своём человеческом бытии, которому так радуются люди, почему-то, толпа, с её вечным лозунгом: люби прежде всего себя!! А это значит — и страхи свои и сомнения и искривлённое эпохой и обществом, эго..

Люди просто боятся встретится в жизни с отражением своей души. Люди.. вечно бегут от себя, смеясь над душой своей, богом, красотой..
И тут бог откликнулся на голос девушки и.. превратил её в прекрасную лилию.
А мог бы и в цикаду, или в травку, в зацветшую веточку сакуры..
Или в письмо от любимого человека в ночи. Правда, мой смуглый ангел? В сумерках, письмо любимого человека на руке, после долгого молчания, светится зацветшей веточкой сакуры. Голосом бога.

Любой японский писатель, говорит мне товарищ, в душе скрытый блогер. Будь то Сэй Сенагон, Мисима или Мураками – открываешь книгу и словно в чужой бложик с головой окунаешься.

Если говорить о знаменитом сборнике Нобелевского лауреата Ясунари Кавабаты «Рассказы на ладони», то этот эффект усиливается в десятки раз. «Рассказы» писались автором на протяжении полувека. Если точнее – собирались. Кавабате любовно сортировал собственные маленькие рассказики всю свою жизнь от издания к изданию - некоторые выкидывал, другие – добавлял. В самом большом японском издании их, вроде бы, 128; в издании на русском – всего 103.

Эффект чтения избранных постов современного блогера возникает почти сразу и усиливается с каждой зарисовкой. Первые рассказы – неловкие, слегка неуклюжие фрагменты будней начинающего литератора. Самый первый – то, что сейчас называют funeral selfie – был написан, когда будущему классику стукнуло всего 16.

Следующий творческий этап: в 24-25 лет Кавабата начинает резать правду-матку про женщин, любовь и отношения. К 27-28 годам подобные истории становятся у него все более пафосными и с «глубоким внутренним смыслом».

Я сейчас люто иронизирую, но, на самом деле, лучшие рассказы автора были написаны именно в это время. Причина моей дурацкой иронии сейчас лишь в том внезапном и совершенно предсказуемом открытии, что, оказывается, каждый из нас проходит через одни и те же этапы литературного взросления, будь то великий и ужасный Ясунари Кавабата или богом забытый Феликс Зилич.

По этой же самой причине все написанное японцем после 40 лет и дальше мне абсолютно не понравилось. Но это, как говорится, поживем-увидим.

Десять лучших новелл, обязательных к прочтению: Канарейки, Портовый город, Стекло, Приближение зимы, Любовное самоубийство, Прах божий, Дождь на станции, Черный пион, Анна Японская, Внебрачный сын.

Выбор, разумеется, субъективный.

Как легко догадаться по названию, рассказы, составляющие эту книгу, невелики по объёму – каждый может уместиться на ладошке, если воспользоваться естественным правом человека на поэтическое преуменьшение – и отличаются нарочито утончённым слогом; такие обычно называют «стихотворения в прозе». Изящные, нежные, лиричные – в этих словесных акварелях трудно найти недостатки. Но текст состоит не только из стиля, но и из содержания, а что касается содержания...

Если бы это был не сборник стихотворений в прозе, а сборник классической японской поэзии, то все произведения, в него вошедшие, были бы разделены по темам, и темы бы эти назывались «Отношения между мужчиной и женщиной» (я сначала машинально написала «Любовь», но скоро опомнилась), «Болезни» (в основном туберкулёз и слепота) и «Разное».

Читать про болезни обычно неприятно, но Кавабата так писал об отношениях, что хотелось сказать «Давай лучше про туберкулёз!» Сложно передать это возникавшее при чтении чувство отвращения, порождённое контрастом формы и содержания. Для рассказчика, для лирического «я» автора (это не всегда именно «я», но всегда очевидно мужской взгляд) женщина – это существо, на которое он имеет право. Иногда это право оправдывается любовью, иногда – реальной или выдуманной потребностью женщины в мужчине, иногда не оправдывается ничем и преподносится как нечто само собой разумеющееся. Мне особенно сильно и неприятно запомнилась история о молодой вдове из глухой деревушки. После похорон мужа к ней стали ходить неженатые мужчины из этого поселения, установили между собой очерёдность посещения, после женитьбы прекращали визиты, освободившиеся в очереди места занимала подросшая молодёжь. И так ладно это расписано, что, мол, перестали парни бегать к проституткам, болеть дурными болезнями, всё стало в деревушке хорошо, а женщина та сравнивается чуть ли не с бодхисаттвой – вдова в глухомани без средств и поддержки... если бы она не отдавала то, что отдавала, это брали бы силой. Ситуация описана сама по себе страшная, но тошнотворной её делает именно умилённый до слёз авторский взгляд.

Рассказы в таком духе составляют около половины сборника; расположены они более-менее в хронологическом порядке, и заметно, что чем позже дата написания, тем дальше Кавабата отходит если не от подобных взглядов, то хотя бы от подобных тем. Лучшие рассказы написаны в 40-е годы, в послевоенное время, например, по-настоящему трогательные «Лоскутки»:

И даже среди этих поздних рассказов выделяется «Сортирный будда», кажется, единственный в книге рассказ на историческую тему, написанный будто в подражание Ихара Сайкаку . «Будда», без преувеличения, отличный, но смотрится в сборнике откровенно чужеродно. «Рассказы на ладони» Кавабата формировал многие годы: что-то добавлял, что-то убирал, что-то менял местами (в русском переводе вышла окончательная версия), кажется, в них должна быть некая цельность, пусть заметная не с первого взгляда, какой-то общий смысл – но мне он не открылся.

Японская проза такая же загадочная и глубокая, как и сама страна.
Эти таинственные люди, за внешней невозмутимостью и спокойствием, тщательно скрывают бушующие страсти. Чего только стоят самураи, рука которых тверда и уверена в совершении своей миссии. Каждый японец в душе самурай.
Рассказы на ладони, они действительно на ладони. Каждая миниатюра похожа на фигурку нэцки, которую хочется рассматривать в полной тишине, отринув реальность.
Рассказы полны глубокого смысла, который понимаешь не сразу, но поняв восторженно хлопаешь в ладоши.
Не все рассказы легли на душу, не все были понятны, финал некоторых приводил в изумление.
Но одно скажу точно, что Кавабата мастер как романов, так и малой прозы.

Одной фразы из аннотации бывает достаточно, чтобы отложить одну книгу и обратиться к совершенно другой. И вот вместо Юкио Мисима, я медленно тянусь к букве "К", нахожу сборник и погружаюсь... Наваждение какое-то.

Наваждением было и само чтение. Какое оно, "японское восприятие жизни"? Схожие ощущения мне являлись только при чтении стихов. Как будто бы всё на месте: герои с именами, родственниками, работой и целями, социально-бытовая обстановка, отношения, подобие сюжета... Но оно меркнет и расплывается. И только небо неизменно: тоскливо томительное кружение птиц и плывущие облака. Ясунари Кавабата - самое имя дышит ритмом его творчества.

Сборник охватывает 20-е, 40-е и 60-е годы, заглядывает в деревню и в город. Описания полностью реалистичные, без "клюквы" о чайных церемониях в халатах с рукавами до пят. Обыкновенные мальчики и девочки играют в саду и учатся, а потом вырастают в обыкновенных мужчин и женщин, которые ведут хозяйство, однажды переезжают в Токио, предают мечты и предаются ностальгии по прошлому. И бедствуют они или самоутверждаются, их окружает таинственный ореол: они не знают, какое в их душах творится волшебство.

"На ладони" было когда-то сказано Ёити о самой краткой прозе, рассказиках на пару станиц. Если бы меня спросили об идеальном произведении, чтобы понять Японию, я назвала бы их. Краткая форма идеальна для совмещения недосказанности и созерцательного начала. Здесь нет пространства для деления на эпизоды, анализа по пунктам и подпунктам. Либо всё, либо ничего. Каждый рассказ возможно охватить только целиком, повертеть под разными углами, вглядеться в глубину... Но не потрогать. Не разобрать. Любуйся совершенной красотой - или разбей.

Красотой... Я не знаю, в чём именно секрет Кавабаты. То ли в умении выкинуть лишнее, не утратив индивидуальности персонажа. То ли в жизненной необходимости чувствовать мир (хотя и в пресноватых описаниях), чтобы примириться с жизнью: вид на море с верхней ветки сосны - гораздо более обнадёживает, чем прокуренный закуток. А может, в умении любить человека, вопреки всему не закрывать глаз. Как и многие японцы, Ясунари - фаталист. Он пишет о мире "как есть", со всеми несуразностями нашей глупой жизни. Бедность, смерть, жестокие шутки, жадность... Но больше всего бросается в глаза отсутствие любви. В браке хотя бы один обязательно несчастен, даже если сам этого не осознаёт, измена, развод - обычное дело. Над влюблёнными висит рок, беспросветность войны. Другие не получают на чувства ответа. Концентрированное одиночество. Счастья нет: даже если всё хорошо, тень трагедии таится в самом течении времени.

И тем не менее остаётся искра любви к этим нелепым людям. Прочитайте "Канарейки" - и поймёте о чём я. Не взирая на всю грязь мира, жизнь прекрасна невесомыми связями, умение поддерживать которые - редкий дар.

Япония меня очаровывает и очень сильно интересует, но японскую литературу я понять не могу. Мне не хватает глубины, не хватает авторских впечатлений, проявления ярких эмоций. Рассказы Кавабаты это фотография на ладони. Потрясающе красивая и, несмотря на малый объем, весьма подробная. Я могу бесконечно фантазировать, какие чувства владели автором, когда он делал снимок - и это превращает чтение в творческий акт. Я могу быть уверена, что после этих картинок-рассказов мои знания о Японии увеличились - и процесс познания был увлекательным. И всё же мне не хватает человека. Увлеченного рассказчика, которого можно не только слушать, но с которым можно поговорить, поспорить, согласиться, понять. Если в подростковых, первых рассказах еще чувствовалась "рука художника", то ближе к середине японский писатель замкнулся в своей японской культуре и отстраненно рассыпал лепестки вишни и сливы перед очарованным читателем.

103 крошечных рассказа. Больше всего напоминают лепестки или снежинки на ладони. Такие одинаковые и такие разные. Крошечные и невесомые. Не успеваешь разглядеть одну, как перед глазами встает еще десяток. Дунешь и они разлетаются, а то и вовсе превращаются в несколько бессвязных капель.

Рассказы собраны в хронологическом порядке и отражают изменения, происходящие в жизни как писателя, так и всей страны. Начинается всё с рассказа, написанного подростком, а потом переписанного в зрелом возрасте. Шероховатого и резкого. Дальше идут множество зарисовок из простой провинциальной японской жизни. Про затерянные в снегах курорты, купальни, гейш, кимоно, деревенские обычаи. Все они заполнены метафорами и занимают в лучшем случае несколько страниц. Далее в рассказах появляются черты магического реализма. То тут, то там проскакивает что-то потустороннее. Действие без запинки переносится в сон и обратно, а автор не утруждает себя объяснениями. Все эти чудеса ничуть не более чудесны, чем извозчик, безошибочно определяющий детей, повисших позади экипажа. Рассказы постепенно разворачиваются, в них появляются даже главки (пусть и состоящие из нескольких строк). В тридцатые появляется тема Токио, отъезда из родного дома, большого города, театров, пудры и автомобилей. Потом идет война. Война идет далеко, отражаясь только в ужасах Манджурии и ждущих невестах и пролетающих бомбардировщиках. Послевоенных рассказов не так много. Все они проникнуты взрослым разумом. Даже если это рассказ о детях, как и в 20-е, все равно они проникнуты совершенно другой атмосферой.

В целом в этих крохах отчетливо проявляется типичная японская внесюжетность, так полюбившаяся / невзлюбившаяся российским читателям в Харуки Мураками и прочих героях современной японской прозы/кинематографа. Та же приятная пустота после прочтения и отчужденность, помноженная на 103 по числу крохотных сюжетов. Но при этом Кавабата значительно больше погружен в Японию и безразличен к окружающему ее миру.

Япония...Токио...даже когда я просто это слышу для меня это уже определенная магия ... Я заворожена этой страной впрочем ,как и практическими всеми азиатскими странами. Их менталитет ,их мировоззрение,взгляды на себя ,на свою жизнь все это меня поражает и чрезвычайно пленяет. Я учусь у этих наций спокойствию,отрешенности,принятию себя в этом мире, возможности не бежать и суетиться ,а по созерцать и по думать ...
Кавабата это яркий представитель японской литературы , его рассказы в данном сборнике это даже не зарисовки чего то там ,это просто поток японского сознания и это было для меня ценно . И даже если я много чего не поняла в этом потоке ,а это именно так и есть ,потому что ,чтобы понять до конца необходимо видимо родиться японцем,но легкое касание к этой культуре было для меня более чем ценно и приятно.
Если вы также заражены азиатской культурой,как я ,то эта книга для вас ,ознакамливайтесь и не бойтесь ,если поймете 10 процентов из 100 чего хотел сказать автор..для европейцев и десять процентов это неоценимый опыт...

"Рассказы на ладони" — это сборник сверхкоротких рассказов Ясунари Кавабаты, который он сам называл своим любимым детищем, не единожды редактировал, добавлял новые рассказы, избавлялся от старых или менял их порядок. Честно говоря, я не очень люблю настолько короткую прозу и вряд ли когда-нибудь дошла бы до чтения, но в книге Александра Мещерякова "Страна Япония. Жить японцем" помимо научной части были и его художественные переводы. В Азии вообще достаточно популярны короткие формы, но настолько маленькие рассказы мне встретились впервые.
С одной стороны, в этом действительно скрывается гениальность автора: Кавабата может на паре страниц передать атмосферу, построить экспозицию и воссоздать необходимое настроение. В сборнике более ста рассказов, они писались на протяжении сорока лет жизни автора, и перед глазами калейдоскопом проносятся дни и ночи, дожди и солнечные дни, маленькие деревушки и крупные города, жизнь и смерть, дети, старики, бедняки, военные, влюбленные, дансинги 30-ых годов и бомбежки времен Второй Мировой. После прочтения сюжеты отдельных рассказов стираются, но в голове остается картина жизни Японии первой половины ХХ века.
Но с другой стороны, некоторые рассказы вызывают недоумение и отчасти разочарование из-за своей миниатюрности и отсутствия чего-либо кроме экспозиции, некоторые — чересчур наивны, другие — слишком интимны и поэтому непонятны. Поэтому для себя я не стала выделять или запоминать какие-то отдельные рассказы, прочитала весь сборник на одном дыхании. Гораздо больше получаешь, воспринимая их единым целым.