My Dark Vanessa

Мой разум падает в кроличью нору чувств.

Иногда мне кажется, что именно это я и делаю всякий раз, как звоню ему и пишу: пытаюсь настигнуть его, как призрак, затащить в прошлое, прошу снова рассказать мне, что произошло. Заставить меня понять это раз и навсегда. Потому что я застряла.

По его словам, в нашей культуре виктимность считалась продлением детства. Так что, выбирая психологию жертвы, женщина освобождается от личной ответственности, что, в свою очередь, побуждает других заботиться о ней, поэтому, однажды выбрав виктимность, женщина продолжает выбирать её снова и снова.

- Вы говорили, что цените мою честность, - рассмеялась я.

• Так и есть. Но я ценю её больше, когда наши мнения совпадают.

— Я его мучила, — говорю я. — Вряд ли вы понимаете, какую большую роль я во всём этом сыграла. Из-за меня вся его жизнь превратилась в ад.
— Он был взрослым мужчиной, а вам было пятнадцать лет, — говорит она. — Какие такие муки вы могли ему причинить?
На секунду я лишаюсь дара речи, не могу придумать другого ответа, кроме как: «Я вошла в его класс. Я существовала. Я родилась».

От желания открыться, говорила она, у меня полыхала душа.

Собак легко было завоевать – гораздо легче, чем людей. Чтобы собака тебя полюбила, достаточно было хранить в кармане угощение и почёсывать её за ушами или по крестцу. Когда собака хочет, чтобы её оставили в покое, она не станет играть в какие-то игры – она даст понять, что к чему.

Так легко было представить, как я трижды помещаюсь у него внутри: одна я свернулась вокруг его мозга, другая – вокруг сердца, третья – превратилась в жидкость и бежит по его венам.

Я начала узнавать новое о себе: если ограничиваться пятью часами сна, можно устать до полного равнодушия к происходящему вокруг; если не есть до самого ужина, то не будешь чувствовать ничего, кроме болезненных спазмов в желудке.

Он выбрал меня не потому, что я особенная, а потому, что изголодался, а я стала лёгкой добычей.

That seems the likely ending to this live story: me dropping everything and doing anything, devoted as a dog, as he takes and takes and takes.

— Он разъял ее имя на части и сложил их по-другому, – сказал Стрейн. – Ван-эсса стала Ванессой. Тобой.
Я не говорила этого, но иногда чувствовала, что именно так он поступает со мной – разнимает на части и складывает их по-другому.

Но этот вопрос меня поразил. До сих пор поражает. Он предполагал активную роль — влюбилась ли я в него? Не помню, чтобы кто-то, с кем я делилась своей историей, меня об этом спрашивал. Вопросы сводились только к тому, спала ли я с ним, как все началось, как все закончилось, но никто ни разу не спросил, любила ли я его.

волнение никогда ни к чему хорошему не приводит. Волнение заставляет людей лезть не в свое дело. Всякий раз, когда я слышала: «Ванесса, я за тебя волнуюсь», мою жизнь разрывало на куски.

Я теперь не была человеком. Я стала беспредельна. Пока они, обычные и приземленные, шли по кампусу, я парила, оставляя позади кленово-рыжий хвост кометы. Я больше не была собой, не была никем. Я была красным шариком, повисшим на суку. Абсолютной пустотой.

Дело было не только в том, что мои стихи никуда не годились, и не в том, что я не могла выбрать место для занятий, не выбившись предварительно из сил. Это было более тёмное чувство – страх, что со мной что-то не так и я никогда не смогу стать нормальной.

Существовали вещи, в которые ему необходимо было верить, чтобы жить в ладах со своей совестью, и с моей стороны было бы жестоко назвать их ложью.

Мысли были просто отшлифованными водой камнями, которые я подбирала, равнодушно разглядывала и снова бросала в озеро.