Миссис Дэллоуэй. Орландо

Если говорить кратко: не мое. Я давно мечтала познакомиться с Вирджинией Вулф, и поначалу сумбур в повествовании списывала на неудачный перевод. И только потом я поняла, что это фишка. Никакого линейного повествования, сплошные перескоки с одного персонажа на другого (многда сложно понять, что речь пошла о другом человеке, чем пару предложений назад), так же как и мысли-наши-скакуны сменяют друг друга в хаотичном порядке. Мне читать такие книги сложно, я люблю четкую логическую последовательность, либо схему "настоящее - прошлое/будущее". Сама идея прекрасна - воспоминания о молодости, былой любви нескольких персонажей, которым перевалило за 50. Книга пропитана ностальгией, первая любовь героями вспоминается с теплотой, а сумасбродные поступки - с улыбкой. Но при этом жива юношеская ревность, еще дают о себе знать мысли типа "а если бы..", что не может не вызывать понимание со стороны читателя. Но лично я люблю, когда герои развиваются (даже не важно в какую сторону происходят изменения), когда они что-либо осознают. В данном произведении ничего этого нет. Нам просто показали день из жизни нескольких англичан, ни к чему логическому они не приходят. Даже конец смазанный и не оставляющий впечатления. Вероятно, книга понравится творческим натурам, для которых превалируют чувства, а не логика.

Если уж сегодня вечер воспоминаний, то почему бы не вспомнить о замечательном романе Вирджинии Вулф «Миссис Дэллоуэй». Всегда планировала начать с цитаты из статьи Вулф, которая очень верно описывает если не все ее творчество, то уж данный роман точно.

Итак, реальное действие происходит в послевоенном Лондоне в течении 17 часов, пока миссис Дэллоуэй готовится к приему у себя дома, который состоится вечером. Но нам гораздо важнее время абстрактное, виртуальное, время прошлого. Потому что это необычный роман, это модернистский роман, а значит привет, поток сознания! Очень тонко и филигранно вводит Вулф воспоминания. Например, вот идет миссис Дэллоуэй, открывает дверь, дверь скрипит, скрип двери наводит на мысль о прошлом и мы переносимся в воспоминания юной Клариссы Дэллоуэй и действие уже происходит в поместье ее отца. Потом мы снова возвращаемся в реальность, где за это время прошло несколько секунд. То есть происходит растяжение времени: десятистраничное описание прошлого в реальности занимает несколько секунд. Кстати, именно Биг-Бен чаще всего возвращает нас в реальность, он отсчитывает время и помогает понять, где мы находимся и что происходит.

Также у нас постоянно происходит смена ракурса, мы видим воспоминания не только самой миссис Дэллоуэй, но и других героев. Поэтому каждый раз мы смотрим под определенным углом зрения, имеем ограниченный ракурс, никакого всевидящего автора. Широко известна сцена с буквами, которые выводит самолет в небе. Каждый герой видит свою букву, точнее смотрит на надпись со своего ракурса. Кроме того переживания даются косвенно, через предметы, например, цветы в руках Клариссы. Ну и само собой поток сознания идет фрагментарно, мысль может оборваться на полуслове, перескочить на другую.

Нет единой, верной точки зрения на персонаж. Вот например, миссис Дэллоуэй. С одной стороны, она идеальная хозяйка дома, счастливая жена и мать, женщина, которой все завидуют. Быть безупречной хозяйкой дома также означает быть фальшивой, зависимой от условностей и формальностей. С другой стороны, она чувствует себя несчастной, неудовлетворенной. Она тонко чувствует людей и мир, поэтому осознает, что ее жизнь не состоялась. И ни одна из точек зрения не является окончательной.

Двойником миссис Дэллоуэй является Септимус Смит. Септимус – ветеран войны, страдающий галлюцинациями после гибели товарища. Он тонкий, ранимый, он осознает глобальную катастрофу человечества, в нем есть нечто христианское – он страдает за все человечество. Когда Септимус кончает с собой, то Кларисса остро чувствует это, хотя казалось бы это незнакомый человек. Вообще, изначально было три или четыре варианта финала, а еще был рассказ «Часы», если мне не изменяет склероз. В одном из финалов, если не ошибаюсь, миссис Дэллоуэй также должна была покончить с собой.

Замечательный роман, а главное сколько приятных воспоминаний с ним связано.

Диагноз- многопрофильная энциклопедия. Вирджиния Вулф схватила весь литературный процесс, засунула в него человека, который живёт 300 лет и превращается из мужчины в женщину, зафаршировала жизнью Англии разных веков и сословий и вуаля- "Орландо".
Я лично предпочитаю 18-19 века. Понятность, сюжетность жизни не гораздо больше, но сама автор выбрала для себя импрессионистскую манеру. Весь роман создаётся наплывом волн, размытостью, нечёткостью. И кто-то может крикнуть с вызовом "МАЗНЯ". Тем самым выдав свою слепоту. Вирджиния Вулф меняет манеру, лексику, сюжет с каждой главой- это метод создания в романе динамики. Но эта динамика совершенно другого рода. Она наплывистая, она льётся беспрестанно, но сюжет слишком быстро меняется, ещё бы - 300 лет на трёхстах страницах. А герою- героине всего-то 36!
Автор заманила меня началом романа, признаюсь. Метафоры, сравнения- всё рисовало передо мною самые яркие, самые сочные картины. Вот например:

Скупые пряди сухих и жёстких волос- как пух на кокосе.

или такое:

Глаза у него были, как фиалки в росе, громадные, будто переполнены их расширяющей влагой; а лоб- как мраморный купол, зажатый меж мелально- гладких висков.

А потом начался настоящий модернизм- смешение одних и тех же образов, с разных эпох, с разных сословий. Всё перемешалось- словом сплошной модернизм. Я так его не люблю, но сквозь всё это непонятство виднеется истина. Безусловно, для каждого своя.
В истории литературы немного романов можно назвать истинно интеллектуальными. Этот можно.

Дело тут такое.

Впрочем, как благоразумно напоминает автор и «биограф», «истинная долгота человеческой жизни, что бы ни утверждал по этому поводу «Словарь национальных биографий», всегда вопрос исключительно спорный». На первых страницах в конце XVI века мы встречаем главного героя робким юношей, угодившим во властные объятия королевы Елизаветы, а на последних одиннадцатого октября 1928 года расстаемся с прошедшей ад и пламя поэтессой, ведущей диалог с двумя тысячами своих внутренних «я». Однако сам Орландо до последнего не видит в этом долголетии ничего необычного, да и многие другие не замечают никаких странностей, а кое-кто из персонажей и сам так живёт.

Вечно чем-то недовольный Владимир Набоков назвал роман Вирджинии Вулф «образцом первоклассной пошлятины», но большинство современных критиков успешно находят в нём яркие пастиши и пародии, демонстрирующие целостный и остроумный взгляд на историю английской литературы. В моей же душе книга оставила двойственное впечатление. Даже не так, это скорее два отдельных впечатления, которые могут принадлежать двум моим различным субличностям (остальные же две тысячи своего мнения пока не сформировали).

Первая субличность – сущий history nazi (это как grammar nazi, но на тему истории). Его бесконечно мучили и раздражали вопиющие анахронизмы. Ну, позвольте, я всё понимаю, в России действительно «закаты медлят», рассвет «не ошарашивает вас своей внезапностью», а «фраза часто оказывается незавершенной из-за сомнения говорящего в том, как бы её лучше закруглить», всё это красиво, плюс показывает близкое знакомство Вулф с классиками русской литературы, но не было у «московитов» никаких рождественских ёлок, украшенных тысячами свечей. И да, согласен, во времена Елизаветы I «всё было иное», «дождь или хлестал ливмя, или уж совсем не шёл», «солнце сияло – или стояла тьма», но невротическое поклонение идолу поэзии, как некоему Абсолюту, свойственное эпохе романтизма, в замке английского аристократа 16 века выглядит нелепо. Обещанная же литературная игра поначалу, увы, совершенно не улавливается на слух, знакомый почти исключительно с русскими переводами английских писателей, и напыщенный стиль, которым повествуется о событиях елизаветинского века, более всего напоминает каких-нибудь Жорж Санд (тоже в переводе) или Евдокию Ростопчину, а не кого-либо из современников Шекспира. Примерно к середине книги history nazi так приуныл, что, кажется, вообще перестал следить за дальнейшим развитием событий. А зря, ведь именно в этот момент произошло нечто таинственное и удивительное, разбившее биографию Орландо на "до" и "после" - как содержательно, так и стилистически.

Трансгендерный переход прошёл удивительно легко и безболезненно.

В наше время таким давно никого не удивишь, но для XVIII века, когда данное событие предположительно случилось, оно должно было выглядеть чрезвычайно смело, под стать неистовому характеру Орландо.

«Чья радость восхитительней - мужчины или женщины? Или, быть может, они - одно?» - вопрошает автор.

И, кажется, именно к такому ответу она и склоняется. Удивительное совпадение, но одновременно с этой сменой пола сменилась моя субличность, следившая за перипетиями книги. Бранчливый и желчный nazi передал караул, и, «коленоприклоняясь» и «заламывая руки», пришло нечто, являющее собой «образ трогательной женственности». До тех пор оно стеснялось показываться из-под жестких ворсинок моей бороды.

Анахронизмы вдруг куда-то пропали или просто перестали бросаться в глаза, зато водоворот метафор увлёк меня или скорее её в такие глубины, где логика тонет в яростном потоке подвижного сознания, и перед глазами то и дело мелькает нечто такое, что словами было бы бесполезно даже пытаться передать. Тем более, что «лишь изощреннейшие мастера стиля способны говорить правду, и, натолкнувшись на простого односложного автора, вы можете без малейших сомнений заключить, что бедняга лжет». Ясно лишь, что теперь даже историко-культурные и литературные отсылки легко и безошибочно считывались. Кажется, досталось всем, включая Джейн Остин и Дэвида Герберта Лоуренса. А шутки вдруг стали такими тонкими и упоительными, что несколько раз я или она, или оба сразу громко рассмеялись вслух.

Когда же в самом конце Орландо встретилась со своим возмужавшим супругом и еще каким-то гусем, мои nazi и вечная женственность тоже как будто собрались на миг, чтобы обсудить впечатления и вместе подвести итог. Оба сошлись на том, что и в своей эпохе (или близко к ней), и "в своём поле" (всё-таки женском) Вирджиния Вулф чувствовала себя намного комфортнее. Наверное, поэтому и биография Орландо-женщины выглядит естественнее, изящнее и ярче, чем биография Орландо-мужчины.

После ужасного языка «Дальгрена» я просто наслаждался образностью и изяществом языка Вулф. Однако это было единственным плюсом. Содержание же сплошь состояло из сплетен, пересудов и – что самое омерзительное – заносчивых суждений каждого об окружающих его людях. Часто тех, кого они же сами во внутренних монологах называют друзьями и близкими. И я не говорю, что если человек твой друг, значит, у него нет недостатков. Но если человек твой друг, то негоже злорадствовать по поводу того, что он что-то делает неправильно с твоей точки зрения. А здесь каждый слышит только себя, но совершенно глух к другим.

Возможно – наверняка – эта повестушка без повествования является литературной вехой и ярким представителем какого-либо явления – я благополучно упустил из виду это произведение, когда его полагалось читать в универе. Здесь перемежаются мысли разных людей, и примечательно то, что отстраненность друг от друга нормальных людей в точности такая же, как отстранённость от остальных сумасшедшего. Да, был тут один сумасшедший среди персонажей.

Сейчас я понял, что в так сильно зачаровавшем меня отрывке из недавнего романа Имре Бартока, поток сознания, в принципе, по структуре своей тот же, что и в начале 20 века, однако он, во-первых, изложен от первого лица, что приближает нас к персонажу, во-вторых, гораздо более интеллектуально содержателен (не пытайтесь сравнивать с Прустом, тот – невежда в сравнении с), то есть, герой Бартока – очень эрудированный человек, размышляющий о культуре, а тут у Вулф, понимаете ли, сплетни мерзотных баб, у каждой одно и то же, и мужики тоже туда же. В третьих, герой Бартока современен, наряду со сравнениями времён Холокоста у него возникают сравнения с Атрейдесами, что делает его вещь гораздо более актуальной для нас, если сравнивать его с Вулф. Вулф в этом не виновата, она писала, что хотела и что могла, но я могу выбирать, что мне читать, и выбор будет сделан отнюдь не в её пользу.

Татьяна Шпагина замечательно передала мечтательность и раздражённые убеждения персонажей себя же в собственной идеальности. Вот только у каждого персонажа было и то, и другое, и все их мечтательности никак не отличались интонационно одна от другой. Из-за чего к концу книги стало ооочень трудно удерживать внимание на звуке в наушниках и не отвлекаться на свои мысли. Думаю, несмотря на одинаковость персонажей, здесь всё-таки можно было сыграть по ролям.

Нежно, красиво, меланхолично. Вот все что можно сказать об этой книге. Вирджиния передаёт мысли и воспоминания разных людей, которые появляются у них в течении одного дня. Очень своеобразный подход к своей работе. Но все же хочу заметить что роман этот обо всех по чуть-чуть и ни о ком толком. Это больше не роман, где есть сюжетная линия, а поток мыслей, переходящий от одного лица к другому.

Любимая цитата: "Утешение старости... в том-то и состоит: страсти в нас ничуть не слабеют, но обретаешь – наконец-то! – способность, в которой самая изюминка и есть – способность овладеть пережитым, ухватить его и медленно, медленно поворачивать на свету."

Несмотря на незаурядность идеи и неоднозначность вытекающих из неё проблем, вопреки прекрасным глубоким анализам профессиональных критиков, объясняющих ту или иную задумку автора и её якобы замечательное воплощение, книга - если только рассматривать её как художественное произведение, но не шуточное сочинение или авторскую поделку, призванную что-либо показать или доказать миру и обществу и потому облечённую в сомнительную литературную форму - оказывается крайне слабой и даже посредственной.

Блёклая первая половина книги вроде бы состоит из невыразительных кульбитов из жизни мало впечатляющего героя, сделавшего себе положение в обществе, но какое-то время спустя понимаешь, что ключевые факты этой чудной биографии сообщаются зрителю походя, чаще в виде полунамёков, тогда как основное внимание уделено лишь десятку из множества эпизодов, составляющих такую особенную, но так скучно передаваемую судьбу.

Примерно на середине затянувшегося и начавшего немного утомлять повествования роман буквально переворачивается с ног на голову, превращаясь в откровенный фарс почище истории чудесного превращения Грегори Замзы. В метаморфозам последнего, признаться, заложено куда больше осмысленности, нежели в рецензируемом произведении.

Повествование, однако же, нисколь не смущается бросающейся в глаза вопиющестью сложившейся ситуации и, с некоторыми несоразмерными масштабу сложившейся нелепице оговорками, продолжает потерявшее вместе с доверием читателем и всякий смысл неторопливое путанное изложение. Ощутив вседозволенность, автор снимает с себя обязанность давать зрителю какие бы то ни было объяснения, так что дальнейшее описание жизни героя с учётом всех предыдущих событий смахивает больше на сочинение умалишённого, в целом связное и согласованное с точки зрения языка, но полностью логически несостоятельное.

Абсурдность происходящего заставляет читателя также пересмотреть смысл принимаемых прежде за ловкие метафоры вычурные преувеличения длин временных интервалов, оказавшиеся, как позже пришлось с неудовольствием убедиться (впрочем, к моменту данного озарения читатель уже отчаялся разглядеть в книге хоть что-нибудь рациональное), самым прямым и буквальным описанием времени.

По итогу вместо того, чтобы вместе с автором посмеяться над замечательной шуткой, читатель чувствует себя жестоко обманутым, словно бы зло подшутили как раз над ним. Обиднее всего оказывается признавать, что затея у этой забавы и правда была отличная, но эту найденную случайно жемчужину разыграли так нелепо и так недостойно, не оценив, определили в сброс, не заметив, бросили среди старого хлама, разменяли, как дешёвую мелочь, не стоящую внимания, потратили впустую.