Окаянные дни. Апокалипсис нашего времени. Солнце мертвых

Страшно, ой как страшно. Бесчеловечно. Других слов нет.
Плодородный, хлебосольный, теплый и солнечный Крым вымирает от голода и беспредела красных комиссаров. Безысходно, безнадежно, беспросветно. Люди, истощенные и иступленные, наблюдают за собственным угасанием, отчаявшись изменить хоть что-нибудь. Да и как тут изменишь? Кому пожалуешься? У кого спросишь защиты? Бога растоптали. Человеческое достоинство уничтожили. У власти - сытое и скорое на расправу быдло. И голод. Повсюду. В людях, в горах, в море.
Если ищите легкого чтива на вечер – не читайте, это до дрожи тяжелая книга! Если любите книги о надежде и справедливости – не читайте, их там нет! К прочтению этой книги надо готовиться, она – как испытание для духа. Она придавит вас непереносимой, почти физической болью. И прочитав, вы не перестанете мысленно возвращаться в голодный Крым, потому что с таким знанием надо еще научиться жить.

Страшная книга… Страшная в своей откровенности, бесконечной боли и отчаянии…
Словно крик души, обреченных на гибель…

Короткие трагические истории – детали большой и страшной картины – ужасы гражданской войны в Крыму.
Одна страшная картинка меняет другую, страшнее предыдущей…

Восемь тысяч вагонов расстрелянного без суда человечьего мяса…

Гибнут кони, добровольцев ушедших за море… Дети гложат копыта павшей лошади, потому как все остальное сожрали собаки да стервятники…

В Бахчисарае татарин посолил жену и съел…

Здесь нет, как такового сюжета. Перед нами галерея лиц не только страдающих, но и тех, кто выгодно устроился в угоду новой власти.
Старая барыня, продающая последние вещи прошлого, чтобы накормить внуков…

Доктор, похоронивший жену в угольнике (шкафу) со стеклянной дверцей, пахнувшем абрикосовым вареньем…

Почтальон Дрозд, оставшийся без дела, и без смысла жизни…

Казак, донашивавший старую военную шинель, за которую и был расстрелян…

Босоногая Таня, что телом своим зарабатывает еду детям…

Шура с лихой фамилией Сокол, что на деле стервятник, пахнущий кровью…

Матрос Гришка Рагулин – окружной комиссар, что заколол штыком не дававшуюся ему бабу…

И сплошь в тексте у Шмелева многоточия…
Как будто много недосказанного…
Того, что словами не выскажешь – боли, тоски, отчаяния…

ЭТО... ЧУДОВИЩНОЕ... КОЛИЧЕСТВО... МНОГОТОЧИЙ.... НАХ... РЕ... НА?

Дочитал, вымучил. Текст книжки - поток мыслей сломленного человека, написанный почти нечитабельным языком. Чем дальше я пробирался сквозь бесконечные уменьшительно-ласкательные слова, тем больше убеждался в психическом нездоровье автора и всех прочих персонажей с их диалогами, напоминающими известные документалки "МЕДФИЛЬМ".

В качестве положительной стороны можно отметить красивые описания увядающей природы, но и они меркли из-за очередного шизодиалога или бессвязных рассуждений автора о курочке, павлинчике и лошадке.

P.S. У чела там соседские дети дохнут от страшного голода, а он смотрит на павлина и думает, как бы его на табак обменять. НА ТАБАК!!! Но автор настолько чмо, что даже этого не смог сделать. Вот это понимаю, настоящий православный святой интеллигент, не то что людоеды-большевики и прочая чернь. В итоге павлина выкрал и съел местный вор, а голодающим детям так ничего и не досталось. Конец. Занавес.

3 дохлых павлина из 10

Вкратце. Повествования от автора ужасов гражданской войны в Крыму. А так в этом романе коммунисты хуже фашистов. Очень сильная агрессия в отношении коммунистов у автора. При том что роман был написан во Франции. Так вообще автор сбежал в Америку как предатель родины. Не могли быть коммунисты настолько кровожадными. На словах автора коммунисты убивали женщин, мужчин, стариков, старушек за просто так. Насиловали маленьких девочек, попов расстреливали в упор. Грабили все дома. Срубали деревья в садах и сжигали все на своём пути. Мало того убивали учёных мужей и не принимали в коммунистов никого. Остаток людей живущих морили голодом что и под конец приводит к смерти всех персонажей этого романа. Хотя к слову сказать направление коммунистов было иначе. Советский союз шёл к светлому социализму, она этого и добилась. Но то что тут описано в романе привело бы СССР к анархии. И очень много философского нытья о бытие жизни под которой не имеет под собой правдивой почвы.

Ужас мертвенный, отчаяние дикое и желание острое убежать от прочитанного.

Она начинает выть, как от боли:

— Петичка… последышек мой… желанный… три годочка… С голоду спится… бужу его: «Проснись, Петичка… за хлебушком пойдем в город…» А Петичка мне… «Ах, мамочка… патиньки нада… я са-ало ел… я мя… а… со ел…» Гляжу, а у подушечки-то… уголочек… сжеван…

Я убежал от них в балку. Следил оттуда — ушли ли? Они долго сидели на бугре.

Потому что мозг отказывается понимать это, а сердце - принимать. Слишком страшно. Можете ли вы представить, как голодает ребенок и вам нечем его накормить... Что он чувствует и думает, когда просит у мамы покушать, а она может только...

За шиповником шуршит кто-то, нащупывает калитку.

— Кто там?..

— Я… — слышится робеющий детский голос. — Анюта… мамина дочка…

— Кто — Анюта?.. Ты чья? откуда?..

— Анюта, дочка… мама послала… мама Настя!..

Это, должно быть, снизу, из мазеровской дачи. Там Григорий столяр, Одарюк, дачный сторож. Бывший сторож, теперь — хозяин.

Я подхожу к воротам и признаю девочку лет шести, беловолосую, с белой косичкой-хвостиком. Бывало, она играла в садике своей дачи, кричала мне вслед всегда:

— Ба-лин!.. дластвуй!..

Ее и в темноте видно. Она стоит за калиткой и колупает столбик, молчит. Я спрашиваю, что ей нужно. Она начинает плакать тихими всхлипами.

— Мама послала… дайте… маленький у нас помирает, обкричался… Крупки на кашку дайте… Папа Гриша уехал, повез кровати…

Я бессильно смотрю на нее, в петлю попавшую, как и все, на темные массы гор, на черный провал, где город, где только один огонь — красный глаз «истребителя»: один он не спит, зажегся.

Что я могу ей дать?

Она просит позволить — подобрать на земле: может, от кур осталось, виноградных выжимок прошлогодних… Она и в темноте видит и возьмет — совсем трошки!

Но у меня нет жмыха. Как индюшка, глядит на меня глазком — по ее вздоху чувствую: нет жмыха?! Как и Тамарка, она еще не может понять, что случилось. Ведь ее посылала мама… мама Настя!

Она уносит горстку крупы в бумажке.

Я стою за воротами, в темноте. Я прислушиваюсь, как уходит она за балку, под горку, где надоедно торчит желтая днем, не видная теперь мазеровская дача. Там они погибают, пятеро.

А ведь это было, в нашей стране, совсем недавно, каких-то 80-90 лет назад.

настолько было страшное время, что разучились смеяться, плакать, о, да что там - разучились чувствовать! вместо совести - коммерческий нюх.
вместо чувств - брешь. пустота. безразличие. лишь желание чудом умереть спокойно и безмятежно во сне, а не валясь с ног от голода или падая от изнывающей боли в теле после избиения.

"человеческое младенчество", по мнению героя, это все еще привязываться к вещам, тем более к таким бесполезным, как драгоценное ожерелье. на него можно было бы купить столько хлеба!.. да кому сейчас нужны жемчуга?

и на таких "инфантильных" главный герой смотрит чуть ли не с презрением. не с сочувствием, потому что сострадания уже не осталось.

он лишился всего и стал никем. он - патриот, тяжело выдерживающий падения многовековой империи.

"осквернили гроба святых", "самое имя взяли, пустили по миру, безымянной, родства не помнящей".

его пробирает такая бешеная злоба, что он ропщет, злобно ухмыляется в лицо тем, кто уверен, что с ним такого кризиса не случится. он уверен, что придет время, когда и роскошной франции, и старой англии придет время хлебнуть чашу страданий, да не одним глотком, а медленными и мучительными глотками: "и ты, лондон гордый, крестом и огнем храни вестминстерское аббатство! придет день туманный - и не узнаешь себя"

"так-таки и не возмерится?! о, как возмерится!.. до седьмого колена возмерится!"

это единственное, во что верит доктор. это единственное, что им осталось - верить, что есть еще Божий суд.

Это моя третья книга Ивана Шмелева. Первая Иван Шмелев - Лето Господне , до чего же теплая, добрая и вкусная, главному герою 6 лет. И вот он, этот мальчик, женится и совершает паломничество, свадебное путешествие на Валаам об этом Иван Шмелев - Старый Валаам . В семье Шмелевых родился сын , затем революция, которую писатель не принимает, семья переезжает в Крым , единственный сын расстрелян. Солнце мертвых рассказывает о красном терроре в Крыму в 1920-1921 годах.
Репрессии, расправы , с ноября 1920 года по конец 1921 года в Крыму физически уничтожались все классовые враги советского государства, оставшиеся на полуострове после эвакуации армии Врангеля. В коллективном труде французских историков «Чёрная книга коммунизма» эти события названы «самыми массовыми убийствами за всё время гражданской войны». Страшно...

Страшно и жалко, жалко всех : расстрелянных офицеров, избитых и убитых стариков, девочек и девушек, торгующих своим телом за краюху хлеба, умерших от голода детей , мать, которая на коленях вымолила тело своего сына, заколотого шампурами и счастлива уже от того, что может сама похоронить его.

Книга написана в 1923-м году, что называется "по свежим следам". Там, в Крыму, несколькими годами ранее, был расстрелян единственный сын писателя и, безусловно, личная трагедия наложила отпечаток на это произведение, а потому объективным его сложно назвать.

Взялась читать это произведение по отзывам, что книга очень морально тяжелая. Ее никогда не станешь перечитывать. Что будете рыдать чуть ли не над каждой страничкой. Хотелось чего-то такого серьезного, страдальческого, грустного, разбивающего сердце мощно.
Но.. мы с главным героем явно не совпали темпераментом, поэтому полностью прочувствовать произведение мне не удалось. Помешали мои личные черты характера: меня раздражает, когда в кризисных тяжелых ситуциях человек расклеивается и перестает думать, стараться выкорабкиваться, что-то делать.

Все еще пишут какой необычно поэтичный слог у автора. Да, на мой взгляд действительно необычный, но читать было ну очень тяжело. Я человек нетерпеливый и обилие многоточий, которые не только в конце предложений, но и постоянно между слогов каждого второго слова - невыносимо!
Маленькими передышками для меня являлись небольшие кусочки, описывающие какие-то события, которые не являлись чьей-то прямой речью. Потому что прямая речь там постоянно, вперемешку с зацикленными мыслями главного героя. И все они в разной степени странные, непривычные, больше мешающие, чем погружающие.

Главный герой общается с такими же познавшими настоящее горе и голод людьми. Вместо обсуждения чего угодно дельного, мы слушаем "раньше было лучше", созерцаем собственное несчастье со всех сторон, зацикливаемся на страдании и осуждаем природу, которая не стала к нам снисходительна в такой тяжелый момент.
Кратко - ощущается как 90% нытья, 10% сюжета, боли, отчаяния, смысла.

В жизни героя день тянется мучительно долго, а день от другого дня не отличается ровно ничем. Поэтому от главы к главе мы читаем одно и тоже, одно и тоже. Одни и те же горы, камни, море, деревья. Горы, камни, балки, море, деревья. Море и деревья. Солнце мертвых.
Да, происходит погружение в эмоции, но сюжета нет. Как читателю, это воспринимается тяжело.
Очень хотелось перелистывать страницы, пропускать предложения, но я себя заставляла читать, так как либо бросать полностью, либо дочитывать нормально.
Но это было откровенно тяжко.

Если в начале книги я еще впечатлялась необычными оборотами речи, красивыми сравнениями, то уже после трети книги я была сыта ими максимально, в меня уже не лезло.

Немножко хорошего от произведения я все-таки взяла. Некоторые цитаты все-таки попали в меня. И я их сохраню:

Трогающее за душу было, конечно, отношение героя к своим животным. Какое-то время. Он не убивал своих курочек, которые были для него друзьями и слушателями. После их гибели от голода не давал их растерзать и сьесть, а хоронил. (хотя тут достаточно спорный момент - животное уже погибло, почему бы не сделать его смерть не напрасной и не отсрочить чью-то смерть на недельку?).
Но ситуация с павлином меня опять напрягла. Выгнал своего павлина гулять на свободу, чтобы тот выживал сам по себе. Ну окей.
Затем попытался его задушить - то ли от желания избавить его от страдания, то ли от голода, то ли от просто нахлынувшей от отчаяния злости. И вот что плохо - павлина не добил. Дал ему почти задушенным уйти. Позволил ему уйти в сторону людей и детей, которые его в край замучали, выдернув все перья. И странно что после этого отпустивших. Что. Это. Было.

Самым апофеозом боли стал для меня момент с умирающими лошадьми. Тут мне действительно было очень больно. Как они стояли, никому не нужные, всеми брошенные, без еды и воды. Стояли и ждали минуту своей смерти. И падали. И умирали.

Ну и в общем-то все. Книга резко началась, мы послушали много-много историй, все из которых заканчивались смертью, либо чьей-то подлостью и гибелью духовной. И так же резко все и закончилось. Смертями, грабежом, голодом. Никакой философии, никакой пищи для размышлений.

Возможно, мой отзыв какой-то циничный, или может незрелый.. Но в мире сейчас так много такого же. Так много всего, что заставляет страдать.. И если погружаться в это целиком, мы перестанем жить. А жизнь у нас всего лишь одна. И даже в самые темные времена следует об этом помнить.
Всегда пытаться что-то изменить. Всегда верить во что-то светлое. Искать для себя новые смыслы, если старые растоптаны. Такова наша судьба, такова наша жизнь.

Начну с субъективного восприятия. Об этой книге я узнал, слушая стрим с журналистом Олегом Кашиным. Который, не смотря на политические беседы, охотно отвечает на вопросы зрителей, связанных с художественной литературой. Вот и был ему задан вопрос, какие на его взгляд самые сильные произведения о гражданской войне в России. Олег назвал «Солнце мертвых». Вот я и решил ее почитать.

Однако далось мне это нелегко. Два года (два года, Карл!) я мучил эту книжонку. Разумеется, не каждый день, в ней страниц меньше чем в году (284 в из-ве АСТ). Просто содержание принималось очень тяжело. Это мега утопичная книга. Мой совет тем, у кого что-то плохо в жизни, не читайте ее. Словить при прочтении суицидное настроение легко. Во всяком случае, осилив последние страницы, первая пришедшая мне оценочная мысль в голову – после такого жить не хочется. Хотя я бы не сказал, что у меня все как-то плохо сейчас в жизни.

Здесь нет какого-то мочилова и треша. Показано, как в одном из провинциальных уголков Советской России (п-ов Крым, окрестности Ялты) пытаются выжить обычные люди, после установления советской власти. Показано это через призму коротких рассказов от первого лица, в период с лето по декабрь. Сначала автор описывает, как жилось, вернее влачили существование оставшиеся представители дворянского сословия (старики, женщины и дети). Эти страницы могут вызвать у недалекого читателя классово обусловленную оценку, мол, так вам и надо, угнетателям народа. Но далее автор показывает, как живет, ставший «свободным» пролетариат.

Вот собственно эти конкретные описания, переданные часто через диалоги с главным героем, и являются реальным отражением событий 1921 г. Это информация имеет значение как исторический источник. Книга наглядно показывает, в какую разруху пришла страна после кровопролитий гражданской войны. Причем смерть никуда не ушла. Люди мрут от голода, и по-прежнему многих арестовывают. Если не убивают, то истязают. В конце книги впечатлило описание процедуры допроса с пристрастием, названное «ванной». Конечно, в отличии от булгаковской «Белой гвардии» такое в Советском Союзе напечатать не могли.

Резонен вопрос, насколько все это исторично, ведь это художественная книга? С философской точки зрения все исторично. Потому что создается какая-нибудь вещь или произведение искусства в конкретный момент, отражая культурный уровень общества периода создания. Если более конкретно говорить, применимо к литературе, то авторский взгляд в любом случае отражает то время и общество, в котором он живет. Происходит это в независимости от жанра. В детективах про Шерлока Холмса мы видим Англию рубежа XIX – XX вв. Фантастические произведения все равно не могут особенно сильно скакнуть того уровня развития технологий, который был характерен на период написания книги. Л. Н. Толстой описывал в «Войне и мир» высшее российское общество в нач. XIX в. Но те, кто застал это время и дожил до написания книги, критиковали Льва Николаевича за то, что он принципы поведения конца столетия перенес на начало, что в те времена так «разнуздано» люди себя не вели. Поэтому произведения, где сюжет разворачивается на фоне простой жизни, всегда историчны. Но здесь важно то, что автор специально старался показать к чему пришла Россия.

Сделано это, безусловно, с заметными перегибами. Например, у героя умирает от голода курочка. Но сам голодающий герой не пытается ее приготовить, а хоронит. При этом снабжая текст критикой заевшихся европейских читателей. Картина высоко эмоциональная, читатель начинает сопереживать с главным героем. Однако другие голодные курочки доживут до конца книги, и герой не умрет. Имея больший чем у автора исторический опыт, мы знаем, как поступали люди при голодоморе и в блокадном Ленинграде. Поэтому можно с уверенностью сказать, что в реалии герой книги непременно съел бы курочку.

Однако это было время военного коммунизма. И то, что будет названо «перегибы на местах», происходили сплошь и рядом. Проходя архивную практику, запомнился документ, как раз этого времени, который попался при разборе бумаг нам студентам. В Минусинском уезде Енисейской губернии на партсобрании обсуждали поведение комиссара Страусова (придумал же себе фамилию!). Из протокола следовало, что Страусов склонен к алкоголизму, и пользуясь служебным положением неоднократно насиловал женщин. За этого решили его исключить из партии. Более научно на основе документов об этом времени рассказывается в книге Александр Давыдов - Военный коммунизм: народ и власть в революционной России. Конец 1917 г. — начало 1921 г.
Поэтому я считаю, что книге «Солнце мертвых» стоит доверять. Это редкий случай, когда автор постарался во всем ужасе ситуации передать то, что происходило на осколках Российской империи в начале 1920-ых гг. Да, новой власти тоже вся эта вакханалия была не нужна. Постепенно жизнь стала входить в цивилизованное русло. Но забывать об этом, или делать вид, что такого не было, ни в коем случае нельзя. Хотя бы потому, что наша страна опять находится на пороге глубокого кризиса, и такие вещи можно избежать, не в последнюю очередь, благодаря сохранению исторической памяти.

Странноватый выбор для первой книги нового года, но этот случайно купленный «томик» уже который год так настойчиво смотрел с полки: возьми меня. И я, наконец, взял, дабы пере(про)читать.

Эпопея. Книга-оксюморон — от названия до финала. Живые мертвецы (люди, животные, даже деревья) и одушевленные, ожившие скалы-камни (дышащий Чатырдаг и т.д.), выступающие в роли местных богов, жизнь и смерть, слившиеся неразрывно.

Безумно красивый, близкий мне на генетическом уровне — я и сам почти такой же себе придумал в 16 лет, сидя у себя в комнате, не знающий ещё ни Шмелёва, ни кого-то другого похожего — язык, с одной стороны, и страшное, уродливое описываемое этим языком. Цветущий Рай, ставший выжженной пустыней: сгорело все — деревья, дома, живность, смыслы, люди сгорели, почти все — изнутри, а некоторые — так и буквально.

И знаете, что мне показалось самым страшным? Нет, не пришлые варвары-матросы, изображенные как-то даже немного лубочно: все как на подбор — убийцы с бычьими шеями и пудовыми кулаками, крепкозубые, отбирающие «излишки» и пирующие среди всеобщего голода, запивающие кровь вином и наоборот. Им-то что? Они сюда за этим и пришли — наказывать и добивать, убивать в ночи и посредь бела дня. У них сила, наганы, декреты, сало и вино. Дожгут здесь — покатят дальше. «Мировой пожар в крови — Господи, благослови!».

Нет, страшнее всего варвары местные, обманутые «своей» властью «простаки» (не все, конечно, из этих простаков варвары). Ведь именно они превратили свой некогда прекрасный уголок в пустыню, обрадовавшиеся, что пришла «их» власть, что теперь «усе общее», — разломавшие опустевшие дачи и растащившие последнее, сгубившие сады и виноградники, в которых сами работали: теперь все общее, то есть ничье, тащи, братва, жги то, что строилось годами и трудом тех, кто в подвалах сгинул или за море уплыл, если повезло. Неспособные к созиданью (или, может быть, не наученные оному?) они ждут, что теперь им все дадут, как обещали, ведь они «трудящиеся», не буржуи-интеллигенты какие-то, а пока не дали, мы порастащим, что от буржуинов осталося. Интересно, что первыми «опомнившимися» оказываются все-таки люди с какой-никакой профессией — слесарь Кулеш (мастер, чей талант оказался невостребованным), почтальон Дрозд («культурный» представитель народа, известный тип человека), рыбаки, добытчики, оказавшиеся в плену у новой власти, ибо даже сапоги им выдают только на время работы.

Настоящими трудящимися же оказываются как раз недобитые «баре»: учительница со старенькой мамой, из последних сил спасающие свой огородик, профессор, не бросивший свою работу, доктор, фиксирующий свой опыт, повествователь, день за днем ищущий прокорма для себя и своих птиц, и даже дьякон…

И вот с одной стороны у нас — повествователь, разговаривающий со своими «курочками» и даже хоронящий их (!) — вот тут уж совсем странно даже мне, но тут, видимо, было важно подчеркнуть, что в этих «курочках» больше живого и человеческого, чем в оставшихся людях (помните, кстати, рассказ Замятина «Дракон»?), и доходягу доктора, отдающего последнюю горсть гороха чужим детям, чтобы потом питаться «горьким миндаликом» (да-да, все, что осталось от его прекрасного сада), и «трудяшшихся», здоровых мужиков, ворующих у семей с детьми последнюю надежду — козлика, коровушку, уточек и т.д. Но и этим воздалось в итоге, сдохли после побоев. Именно сдохли, в то время как доктор сгорел, подобно некоторым староверам, вознесшимся вместе с дымом к Господу.

И — замечу — все это до Сталина, все эти сотни и тысячи расстрелянных и ограбленных, согласно декретам или пьяному угару. Без Дзержинского, Ягоды, Ежова, да даже Ленина (конечно, без их непосредственного участия), а токмо потому что власть есть, наган руку жарит или «усе общее». В общем, если верно то, что на Диком Западе полковник Кольт всех уравнял, то в постреволюционной России братья Наганы, утрируя, покончили со всякой надеждой на равенство.

И хотя прошло уже сто лет, был ликбез, внедрено обязательное среднее образование, количество получивших высшее образование в России выросло настолько, что это самое высшее образование и вовсе потеряло какой-то статус, это варварство никуда из человеческой ДНК не пропало. Я регулярно наблюдаю эту «удаль молодецкую», разбивающую новые скамейки, детские площадки, подсветку в фонтанах — вон, 31 декабря двое д… (из всех слов на д выберу самое цензурное) детишек переходного возраста разожгли под пластмассовой детской горкой костер, зажигали петарды и бросали в горку (про любителей сломать качели я вообще молчу). Ну и помним вечное «там, где не катит самый навороченный документ — рулит черный пистолет». Улыбайтесь, господа.