Носорог для Папы Римского

Хорошо быть Брэдбери. Особенно Малькольмом Брэдбери. Плывёшь себе, например, по круизно-ленивой малосольной Балтике, попыхивая импозантно трубкой, и шепчешь какой-нибудь умеренно пожилой даме нежности на ушко: «Годы скитаний по фронтам беззаконного постмодернистского воображения научили меня понимать смысл этих ключевых слов. «Концептуалисты» означает: шибко задумываться не стоит, мы и без того круты, мы все еще круты, что-нибудь да получится, и мы дадим ему имя искусства. А «постмодернистские» означает: понимаете, мы все вместе ищем спонсора, который это оплатит.» У меня такого опыта нет и не будет: я не только с трудом и неохотой отличаю две вышеуказанные в кавычках разновидности граждан, но даже и экстраверта от шуроповерта интроверта ни в жизнь не отличу, те, кто сидят на трубах, и те, кому нужны деньги, — тоже, в основном, на одно лицо - и только тех, у кого заряжен револьвер, и тех, кто копает — ни с кем не перепутаешь, да и вообще никаких вопросов - делом люди заняты. Тот момент, когда многодельный и вполне оголтелый мета-интер-квази-гипер-анти-текст, работающий на разнополярном заряде «умище vs высокомерие», перестаёт быть вялотекущим развлечением для интеллектуальных меньшинств и начинает вдруг приносить прибыль, я тоже скорее всего не улавливаю. Уж, наверное, не тогда, когда текст этот обзаводится бодрой аннотацией один в один как у костюмированного триллера про драконов там, пиратов, а то и профессоров религиозной символики и дворцовые интриги всяческих невиданных зверей в пышных исторических джунглях. Это только товарищам-мракоборцам Соколову и Панчину каким-то совершенно паранормальным образом удаётся мимикрировать, гнездиться и успешно продаваться с эзотерических полочек - Лоуренса же Норфолка любой уважающий себя ценитель «исторических романов» и песни про вот новый поворот раскусит и выплюнет не доходя до кассы, если, конечно, у него не запланирована гибернация плавно перетекающая в эстивацию, а потом и в эвтаназию. Потому что читать Норфолка и не впасть в спячку, да ещё и выйти из неё целым и невредимым — решительно невозможно. Не читайте (особенно, если и этот текст уже бросили, потому что неохота гуглить эстивацию или, наоборот, уже успешно в неё впали — не стоит благодарности).

Я вот исторические книжки вообще не люблю — за всеми, кто их пишет зачем-то, бродит совершенно потерянный демон Титивиллус с тяжёлым мешком досадных ошибок и нелепостей и нудит: «Ну возьмите недорого...» (с тех пор, как отменили летописателей, переписчиков и всю их нехитрую оргтехнику, в аду этот мешок больше никому не интересен) — и ведь берут же! А потом рассказывают по ролям с проникновенными интонациями, как всё на самом деле было и в какой последовательности внучка за жучку бабка за дедку вытянули репку и какая из этого польза вышла. Ну их! Зато недостижимая возможность спячки, истории как иллюзии, звенящая пустота которой надежно зафиксирована слепым хроникёром засохшими чернилами на пустом пергаменте - кротовой норы для эскапистов (кто это?) - мне очень даже нравится. В ней что хорошо, в спячке? Кто спит — тот обедает? И это тоже, само собой. Но главное — сны. А сны тоже неплохо поддаются пересказу — тут, запоминайте, очень важно по пробуждении в окно не смотреть: в потолок, в ромбики на обоях, в репродукцию картины дона Диего Родригеса де Сильва-и-Веласкеса «Сдача Бреды», во внутреннюю сторону век — это пожалуйста, но только не в окно (то, что на мониторе, тоже считается) — иначе все ваши видения смоет хлоркой дневного света и зловредным электромагнитным излучением повседневности — нечего будет рассказывать. Если же данное условие выполнено — можно приступать, но быть готовым к тому, что все смысловые связки и прочие логические сухожилия, мгновения назад ещё казавшиеся такими прочными и понятными, - порваны и растянуты, и если только что вы прекрасно знали кто все эти люди, как можно через шахту лифта попасть в Копенгаген, по какому праву ваш кот раздаёт индульгенции, почему Путину ни в коем случае нельзя есть макароны и зачем Джованни Медичи понадобился носорог, то теперь.. кто он такой этот потерпевший? куда он пошёл? И кому вообще это интересно? Да что это я, в самом деле? Как будто бы первая, кто когда-либо пересказывал сны…

Погружение. Такое вполне может привидеться, если задремать под бормотание Дэвида Аттенборо и шум бесконечно падающей с низкого северного неба воды. Холодная вода падает в холодную воду, а юное и отмороженное Балтийское море поглотило волшебный город Винету — может за грехи, может — вследствие естественного процесса таяния льдов, "в море таится дьявол, и лик его непостижим", в море таится селёдка (и забудем временно, что где-то на поверхности в другом измерении сосредоточенно дымит трубкой один из Брэдбери) и во тьме кромешной едва шевелится мерзлая, никому не нужная нефть. Люди делятся на тех, кто ловит селёдку и тех, кто упрямо пытается строить Церковь на топкой глине и сыпучем песке, неуклонно сползающей в мелкую бездну — хлипкий форпост, только что возведенные на краю света развалины, на осыпающейся штукатурке которых нарисован мир, уже успевший стать тесным и не таким уж, оказывается, чудесным. На тех, кто сидит в бочках, погружаясь на дно в тщетных поисках невиданного, и тех, кто топит в бочках ведьм. Люди делятся на оторванные конечности, насаженные на пики головы и вспоротые животы. На жирные тела и души, улетающие сигнальными ракетами в складки низкого неба. На поганых и верных. Чёрных и белых. На испанцев и портингальцев. На тех, кто плывёт на запад, и тех, кто плывет на восток. Тех, кто обязательно встретится (и разделит друг друга на конечности, головы, животы и прочие пульсирующие органы), и не потому что Земля круглая, а потому, что все дороги по-прежнему ведут в Рим. Мир осыпается, поглощается, катится, корчится, рвётся, струится, меняется, перестаёт быть символом и становится реальностью, перестаёт быть реальностью и становится кошмаром, перестает быть кошмаром и становится текстом, текст делится на знаки и перестает быть, исчезает и появляется в другом месте - но в римском болоте завяз камень, а на камне — Папа, который тоже уже почти разделился на плесень и липовый мёд, но очень хочет узнать, сборет ли слон уникорна. Мир делится на слонов и уникорнов. Камни делятся крошением. В море нет дорог.

В глубинах. Море не делится. В бесконечном вращении на неустойчивой вертикальной оси победившей энтропии и малых литературных форм, море - это бесчеловечная горизонталь, уходящая за горизонт сиюминутных смыслов, самая изменчивая стихия, вечно пребывающая в движении текучая древняя метафора, и в то же время воплощение упорядоченного хаоса, объединяющая и отменяющая безразличная мощь, как языком слизывающая все сложносочиненные и надуманные знаки отличия: города, пап, слонов, носорогов, утлые судёнышки покорителей мира - утверждающая другую правду. Море и есть этот роман, то монотонно, приливами и отливами, неторопливо переиначивающий сам себя: снова и снова возвращаясь к минувшим событиям и словно нехотя, но неуклонно достигая грядущих, повторяющий ключевые фразы, «пока их значение не начинает извиваться и скользить», то внезапно обнажающий художественные приёмы до костей на самом дне, то до тошноты укачивая мёртвой зыбью труднопроницаемых аллегорий, то сметая их валом колючего и малоприятного откровения. И герой этого романа — он один всего, остальные, кто делится, не герои — Дикарь без имени (Сальвестро тоже переводится как дикарь — ну надо же) познавший всю горечь и правду моря, солёность и водянистость крови, заглянувший в глаза селёдок-каннибалов и людей-антропофагов, никак не могущий сгинуть — волны раз за разом выплёвывают его, утративший где-то в пути свой наивный и опасный цивилизованный довесок в лице глупого великана Бернардо, ни к какой цели не стремящийся, а лишь вечно убегающий, пытающийся скрыться — вот на него вся надежда и есть, на человека, выплюнутого морем: он привезёт на радость папе носорога, восстановит справедливость, остановит энтропию, вернёт монахов в Узедом. На самом деле — нет. Никуда вернуться нельзя. Ни в какую инносенс. Море никакой не роман.

Всплытие. Хорошо ли, привольно ли быть Лоуренсом Норфолком? Человеком, который не смотрит сны, а показывает их, уверенно, и даже как-то отстранённо, вращая ручку зонтика, не способного защитить ни от какого дождя, раскрашенного во все оттенки контролируемого безумия и тотальной его симуляции? Легко ли понимать, что слова сами по себе умнее любых мыслей? Кожа глубже того, что под ней скрывается? Наверное, это дар, почти неподъёмный. Такую книгу, как «Носорог», можно было бы сочинять всю жизнь, для кого-то она могла бы стать финишным и триумфальным opus magnum, после которого уже только мастер-классы давать, любуясь на свои благородные седины, отраженные в пустых глазах преданных падаванов (а кто-то никак не может перестать писать рецензию на него) Но.. Норфолк-то «Носорога», страшно подумать, в 33 написал, сразу вслед «Словарю Ламприера» (которым я в своё время швырялась в стену, в чем до сих пор не раскаялась — потому что нельзя же так над людьми издеваться: хочешь полистать что-нибудь « жуткое до дрожи и смешное до истерики» (аннотация!), а попадаешь на экзамен по умению читать вообще — жутко и смешно, особенно, если провалишься), а потом и «Вепрь» и «Пир Сатурналла» - перенасыщенные до своего рода минимализма, успешные за гранью понимания, и это ещё не конец. Как тебе такое, Малькольм Брэдбери?

Норфолка вполне можно было порвать на цитаты, чтоб вам проще было решить, желаете ли вы принять вызов. Но я не буду, разве чуть-чуть: «… любая тайнопись Бога, загрязняется от прикосновений и прячется под наносами, отлагающимися вследствие частого использования». Вместо этого я открыла наугад сборник крылатых латинских изречений — любое же подойдёт, как цементирующее, обезболивающее и действенное средство от лёгкого несварения мозга… И знаете, что там было написано? «Ducunt volentem fata, nolentem trahunt.» Желающего судьба ведёт, нежелающего — trahunt. Как-то так. Просыпаемся.

Кому по силам книга? Для начала
Хорошей книги требуются зори,
А к ним - века, сражения и море,
Чтоб сталкивало всех и разлучало.

(Хорхе Луис Борхес «Ариост и арабы»)

Море в начале книги имеется. Суровое северное море, не котел разогретого супа. Его приливы и отливы смывают утесы в море, уменьшая размеры Европы. Его стихия погребает языческий город на дне времени и серьезно нарушает фундамент, на котором стоит храм единой веры. Увы, строители последнего не вспомнили благостное имя Петра и доверились коварной глине. Морю, в общем-то, все равно, чьи стены будут разбивать волны, на чьих зубах будет от боли скрипеть песок, у кого будут рождаться стихи на берегу, как осложненье после кори, или проза, как мозаика из обломков корабля. На северное море может сбежать отпрыск, туда же может вернуться изгнанник, язычник, вестник беды, единственная надежда мечтательного приора. Я много могу писать про северное море, про дирижирующего старика-голландца, про лишенный меры бред, про вечную тоску селедки, кусающей себя за собственный хвост.

Я могу, но есть нюанс. Ни одно северное море не живет само по себе. Мировой океан един, в этом его сила, в этом его неоднозначность. Когда Одиссей собирался на пурпурногрудых кораблях искать людей, не солящих пищи, он мог себе позволить роскошь отправиться куда глаза глядят. Ко времени Колумба и Магеллана, люди уже примерно представляли, как мир выглядит, что до Индии можно добраться, держа курс и на запад, и на восток, что носороги в Дании не водятся, а любая дорога имеет два направления: в Рим и из Рима. Вот и автор заставляет своих персонажей перемещаться по свету, а связующим звеном назначает море – объединяющий и разделяющий символ.

Человечество давно использует море в качестве метафоры. Известно, что стократ благородней тот, кто при взгляде на толпу не сравнит ее с морем. Даже если дело происходит в Риме, где не достроенным еще маяком возвышается над волнами паломников собор святого Петра. Не сравнит армию, стремящуюся стереть с лица земли город Прато, с надвигающейся бурей. Не использует парусник, чтобы описать вечного странника, искателя, открывателя нового. Не поместит, в конце концов, носорога в трюм плывущего корабля, чтобы сатирически показать конец Европы образца 19 века. Потому что невозможно. Сколько можно одни и те же символы развешивать на каждом углу, как связки лука на пригородном базаре? Нужно избегать… или обыгрывать.

Норфолк, как настоящий постмодернист, выбирает второй путь. Пройдите железным гребнем по его тексту и вычлените то, что не является отсылкой, метафорой и иронией. Что останется – море? Я про него уже достаточно написал. Автор не стесняется дать пинок под зад церкви, красоте, любви и так далее по списку, что составили писатели 20 века. Но ведь не только пинает, еще и творит образы. Если въезд в Рим бродяги на мертвом носороге, вознесение над жаждущей зрелищ толпой фальшивого папы-слепца и куски хлеба, летящие в ту самую толпу от взорвавшегося чучела – все они не являются явно ироническими, но мощными (анти)христианскими символами, то я готов публично принять католичество. Ладно католичество, я готов принять язычество, если события в диких местах не являются сильнейшей пародией на «цивилизованный» мир. Где драма, трагедия и комедия могут вполне счастливо сочетаться? Конечно, на палубе провонявшего мочой корабля, на который боятся ступить крысы, а люди вполне себе успешно плывут и даже имеют конкретные цели. (Вам не смешно? Мне очень.) Или вот возвращение корабля, везущего носорога. Если та буря почти у порога дома не самая символическая со времен подарка Эола, то выкиньте собрание классической литературы на помойку, читатель, что эти книжки пыль собирают.

Автор показывает нам жизни человеческие. Они не слишком разнообразны, но изобразить их можно различно. Автор использует фильтры. Отвращение – если сытый человек рыгает, то громко, если выпускает ветры, то демонстративно. Сведенную к эпатажу реалистичность – если монах мастурбирует, то зачем это скрывать. Есть секс – самый разный, от классического до «кровавой наездницы», это придает чтению пикантности (извините за скрытый каламбур). А на фоне этого чистый образ девочки в белом платье, что ведет в болото, к смерти, в город и из него, людей и крыс, а все ради сложной игры. Вообще в книжке искать светлое и доброе достаточно сложно, если в первой главе самое жуткое даже не убийство матери на глазах ребенка, а селедки-каннибалы, то дальше череда смертей идет своим порядком и заканчивается, собственно, где и начиналась – в северном море. И к этому времени уже никого не жалко.

Жалко, что не состоялось противостояния слона и носорога. Что не нашлось девственницы для единорога. Что не описано окончательное обрушение монастыря. Папе не отомстили за Прато. Крысы договорились с котом. Книга закончилась логично.

Я могу высказать в конце рецензии свой восторг Норфолку. Но, наверное, будет лучше, читатель, если я напишу концовку стихотворения Борхеса (начало – в эпиграфе, среднюю часть найди самостоятельно). Эта концовка и идеально подходит к концовке романа. И вводит элемент времени, которое тоже важно в книге, пусть меньше, чем море. И еще она говорит о читателе, к которому направлено произведение. Да-да, читатель, чтение этого романа было не напрасным, но помни, море и время смоют и тебя, и Норфолка, и воспоминание о Вечном городе. Этот символ бесконечной конечности остается даже после того, как постмодернист обыграл все остальное.

Книга, больная биполярным расстройством

Лоуренс Норфолк - в чем-то образец современного писателя-постмодерниста. Критиковать его - все равно что критиковать массовую индустриализацию, типовую архитектуру или империи фаст-фуда. Все равно что критиковать современность. А если вы не Бодрийяр и не Уэльбек, то критика современности априори занятие неблагодарное.

Жорж Перек в одном из своих интервью говорит о том, что если вы увидели в его книге "Вещи" манифест против общества потребления, вы ничего не поняли. Лукавит, волосатик. Он, дескать, считает, что общество потребления предоставляет индивиду простую, понятную разновидность счастья, что само по себе неплохо. Так что воздержимся от моральных суждений. Если книга Норфолка плоха, то плох сам современный литературный процесс, выдвигающий на переднюю линию фронта подобные произведения. А кто мы такие, чтобы сомневаться в "невидимой руке", совершающей отбор на литрынке?

Так что пробежимся по достоинствам романа, коих немало.

Объем? А что объем? Гигантомания - не обязательно признак графомании. Вспомним Пруста, Музиля, Томаса Манна, Льва нашего Толстого... Жанр книги? На первый взгляд, приключенческо-авантюрный, но конечно, "Носорог для папы Римского" - это истинный гипертекст, даже метатекст с отсылками к Джойсу (описание персонажа сквозь призму процесса его физических отправлений), Рабле (с его комическим натурализмом), Жюлю Верну (с его традицией описаний фантастических путешествий), Бахтину (с его карнавализацией), Вольтеру (с его антиклерикальной сатирой) и многим другим столпам мировой литературы.

Сюжет строится вокруг похождений двух незадачливых друзей - Сальвестро и Бернардо - будто бы созданных для попадания в различные переделки: то они ищут сокровища подводного города где-то далеко на севере Европы, то возглавляют поход монахов Узедома к Папе Римскому Льву Х, то, наконец, оказываются в Африке в поисках необычного зверя с рогом на носу. Этим авантюристам, как водится, благоволит судьба, и они сухими выходят из воды, в то время как иные, более серьезные персонажи гибнут. Помогают друзьям политики-интриганы, а также слабые, на первый взгляд, женщины: девочка-экстрасенс Амалия, дочь африканского короля Уссе. И все, как ожидается, разрешается к лучшему в этом лучшем из миров, правда, не для всех: один из неразлучных друзей таки гибнет в конце, но впрочем, автор жертвует не самым интересным из главных героев, так что слеза на глаза точно не наворачивается.

Итак, написано вроде бы живо, интрига задерживается в одних и тех же декорациях не настолько долго, чтобы наскучить читателю, и в то же время достаточно для того, чтобы вызывать у неискушенных читателей XXI века "эффект присутствия". Проскальзывает мысль, что Норфолк - это такой Перес-Реверте для интеллектуалов. Таким мог бы быть Умберто Эко, если бы умерил свою страсть к энциклопедизму. Да что там, многие авторы творят в похожем жанре, но добиваются меньшего - взять какую-нибудь Хилари Мантел. Так что же, черт подери, не так с этим текстом?

Я уже упоминала в начале рецензии Уэльбека, а не в моих правилах зацикливаться на одном, пусть даже и очень достойном имени. Однако именно он сформулировал как нельзя лучше один из критериев качества литературного продукта. Не то чтобы дошел до этого своим умом: если совсем честно, то подсмотрел у Шопенгауэра, - но не суть. Так вот, наш французский мизантропический современник считает единственным условием хорошего стиля, "когда автору есть что сказать". Вот так просто. Мне показалось, что Норфолк веселился и наслаждался недоумением читателя слишком долго, чтобы быть по-настоящему забавным. Что шутка длиною в восемьсот с лишним страниц несколько затянулась. Что многое в книге было откровенно лишним (африканская часть действительно хороша, но избыточна, избыточна!). Что чтение, по большому счету, не открывает новых горизонтов, не предлагает новаторского подхода к старому и не обещает идейно-нового.

И, наконец, стиль! Мне одной кажется, что с этой цитатой что-то не так?

Почему трио нужно было сравнивать именно с дромадером? Разве у него ТРИ горба? Можно списать это на парадоксальное мышление автора, но Норфолк далеко не абсурдист, его картина мира в чем-то вывереннее и логичнее, чем у таких классических демиургов, как Гомер и Джойс.

Не скрою, цитата может понравиться, как нравятся иногда непонятные стихи. Писал же "темно и вяло" у Пушкина поэтический дуэлянт. Но при всем при том гениям были интересны Печорин и Онегин, а не Ленский и Грушницкий.

По мне, так и Норфолк из той же когорты писателей второго ряда: формально безупречно, но новых смыслов не создает. И покончим на этом с литературными претензиями.

Впервые после прочтения книги я совершенно не знаю, что о ней сказать.
Это произведение оказалось настолько высоко интеллектуальным бестселлером для меня, что даже фамилия автора стала открытием - не читала, не слышала, не знала. Осилив сей многостраничный опус, могу смело заявить, что пусть бы так и дальше оставалось - расширить читательские горизонты не удалось, помериться интеллектами - тоже. Ну и ладно. Кому-то можно быть и красивыми, и это явно не автор.
Постмодернистский взгляд на средневековую историю оказался блюдом весьма своеобразным - очень много информации, которая для такого дремучего читателя, как я, оказалась неинформативной (прошу прощения за каламбур, но иначе выразить свои ощущения не получается). Огромное количество букв, персонажей, сюжетных линий и мест действия категорически отказались складываться в единый сюжет, доступный моему восприятию. Отдаленно напомнило ощущения, испытанные во время первого знакомства с творчеством Бальзака - невероятное количество словесных (в данном случае - исторических и персонажных) кружев, в которых запутываешься и тонешь, забывая, о чем идет речь.
Впервые же в книге мне встретился и главный герой, который в ней совсем не главный. Само его существование является лишь фоном для всего остального, которого до безобразия много. Здесь и противостояние Испании и Португалии за колониальную пальму первенства, и закулисье папского двора, и религия, и "освоение севера", и путешествие в Африку, и излишняя детализация физиологических процессов, и даже экстрасенс в количестве одной штуки... Очень, очень много ингредиентов в этом блюде - бесконечная смена декораций и действующих лиц больше напоминала калейдоскоп, в котором картинка меняется до того, как ты успел рассмотреть предыдущую. Некоторые из картинок получились весьма яркими и запоминающимися - крысиные войны в Риме, зарисовки различных событий папского двора, убогий и суровый монастырский быт, только почему-то они так и осели в памяти именно отдельными картинками, никоим образом не связанными с основным сюжетом. Впрочем, суть основного сюжета также осталась для меня нераскрытой тайной.
Подобного рода литературу я не читала и читать не буду (по крайней мере, добровольно), поэтому сравнивать прочитанное мне не с чем, понять крайне сложно, а проанализировать вообще невозможно. Даже на малейшую толику объективности не претендую, ибо настолько "не моё" мне еще не приходилось читать в текущем туре ДП.

Замечательный, мощный и типично норфолковский роман. При этом восприятие, кажется, играет со мной в странные игры: это не самая структурно сложная, не самая хитро отделанная и даже не самая дружелюбная к читателю книга автора, но как по мне, в "Носороге" есть нечто общее со всеми остальными романами. Перед нами этакая квинтэссенция творчества, с которой, как мне теперь думается, и следует начинать знакомство с автором.

С самого начала роман перекликается с "Пиром Джона Сатурналла". То есть, разумеется, всё совсем наоборот - та же тема дикаря, язычника, которому суждено столкнуться с цивилизацией, претерпевает метаморфозы и вновь проявляется в образе Джона. Нофролковский герой вообще существо слегка не от мира сего, приобщенное к трудноуловимому и не менее трудно выразимому сакральному знанию. Разница лишь в том, как это отражается в мировосприятии персонажей. Ламприер пугающе долго ничего не замечает, Сальвестро слышит где-то на периферии сознания смутные шепоты духов, герои "Вепря" все прекрасно понимают, но старательно разыгрывают иллюзию счастливого неведения, ну а Сатурналл берется изменить мир и где-то даже преуспевает.

Формально перед нами исторический роман с целым рядом отступлений и выполненных в разных стилях увертюр. Тут и описание монастырского быта, и знакомые по "Словарю" катакомбы города, где в темных закоулках улиц рождаются новые мифы, и морское плавание в дальние страны, и авантюрно-интриганская проза, и самый настоящий волшебно-мифологический роман. Но главной, как мне кажется, является тема зла, рабства и угнетения, противостояния несвободе. Здешний носорог всего лишь фикция, подобно вепрю, он лишь указывает на истинное зло. В конце концов, это просто маска, набитое тестом чучело, очередной способ уйти от главной битвы. Сразить вепря, добыть носорога - и умыть руки. Настоящее зло всегда скрыто во тьме. И вот, когда герои решают наконец бросить ему вызов, начинается подлинное противостояние - противостояние собственному бессилию. Именно это сломало Соломона Мемеля, именно этого не выдержал капитан Диего. Сальвестро встретился с Папой и предъявил счет за резню в Прато, но это не облегчило его груз. Так или иначе, он остается бессилен навеки, ведь он сам был там. После этого любое сведение счетов становится местью, но не судом, бессмысленной и обреченной на провал попыткой восстановить справедливость. Это понимают герои "Вепря", и к этому же после своего паломничества туда и обратно приходит Сальвестро. То, что казалось великой битвой, обернулось фарсом, и герои застывает между двух миров, между тьмой и светом. Разница лишь в том, что Соломон и Сальвестро идут в разные стороны. В мрачном и далеком средневековье нельзя поразить даже видимость зла, свергнуть диктатора и казнить палача. Пройдя свой путь до конца, Мемель находит "своих". Сальвестро же, реликт давно ушедшей эпохи, остается один и уходит во мрак, куда до того ушел весь его народ.

Но что-то меня занесло, давайте теперь поговорим о том, что ждет читателя, который знать не знает никакого Нофролка и вообще открыл книгу случайно. Перед нами превосходно отделанный, выполненный с невероятной деталировкой авантюрно-исторический роман об интригах папского двора и противостоянии португальцев и испанцев за первенство в освоении новых территорий. Средневековье у нас мрачное и неприглядное, с крысами, язвами, струпьями и прочей мерзостью. Местами Норфолк совершенно сознательно доводит градус мерзости до предела, переводя происходящее в фарс, и тем спасает уставшего от мрачной серьёзности читателя. Получается, что это все как будто в шутку, не по-настоящему. И тем отчетливее эмоционально воспринимается мерзость совершенно реалистическая и жуткая, скрытая в мелочах. Большая часть сюжета разворачивается в Риме, так что это наверняка придется по душе любителям Италии. Хотя, пожалуй, они рискуют увидеть свой любимый город совсем не таким, как он им рисовался в мечтах. Структурно же "Носорог" это история героя-хюбриста, бросающего вызов традиционному порядку вещей, борца за свободу в мире, где насилие и рабство являются единственной возможной нормой. При этом самый важный путь Сальвестро пролегает в глубине его души, это своеобразный поиск равновесия в ставшем с ног на голову мире. Несмотря на стилистические изыски и прихотливо раскрученный сюжет, финал остается висеть в воздухе последней несыгранной нотой - читателю предлагается искать ответы в глубине норфолковского калейдоскопа идей, они скрыты за слоями текста, как бронзовый слепок Эзе Нри оказывается скрыт под слоями глины. По моему скромному мнению, вершины своего мастерства Норфолк достигает в "Обличье вепря", а "Пир Джона Сатурналла" будет наиболее понятен для неискушенного читателя. Но если вы стремитесь именно разобраться в Норфолке и решить для себя, ваш ли это автор, имеет смысл взяться именно за этот роман.

Если спросить меня о Норфолке, то я скажу, что это, наверное, какой-нибудь герцог, которого я видела в каких-нибудь сериалах, типа "Тюдоров" или "Пустой короны". То, что существует писатель, я бы не сказала. Вот настолько он известен в узком круге меня и читалки. Почему я читала "Носорога..."? Потому что в "Словаре ламприеров" есть ужасное слово - постмодернизм. Но иногда я начинаю задумываться: может зря я обхожу его стороной? Может лучше читать его, чем о том, как у кардинала разверзлась жопа и вонь взлетела к самим сводам?

С первых страниц меня не покидало ощущение, что я читаю нечто из фентези. А когда мне наспойлерили, что там будут и драконы (судите сами, насколько они там есть), я вообще порадовалась. Этакая сказка для взрослых, где странные мужчины, найдут город богатств, утерянный под водой, спасут его и все станут жить долго и счастливо. Но что-то явно пошло не так.

Фентези превратилось в псевдоисторический роман, в котором описание чего бы то ни было превращалось в очень длинное и скучное описание чего бы то ни было. Но если у определенного эпизода очень подробно описано начало, еще не значит, что он заслужит и конец. За четверть книги, в которой описаны трехсотлетние мытарства церквушки и монастыря на краю мира, я успела с ним сродниться, проникнуться сочувствием (как и многие) к Йоргу. Как вы думаете, что стало с монастырем в итоге? Вот я и не знаю. Зачем автору писать об этом? Он словно забыл об этом своем герое (назову это место именно героем, потому что для меня оно ожило).

Другие герои, которые с нами с первых страниц, Сальвестро и его друзья - сначала напомнили мне тех клоунов из "Деревни дураков" (ну вы же поняли). Когда речь шла о них, у меня просто в голове звучала музыка из этого ситкома. Но, чем дальше в лес, тем больше дров. Музыка становилась тише, клоунский грим сползал, и вот я уже вижу просто нескольких мужиков, которые ведут себя как последние твари, разбойники с большой дороги.

Ну и пару слов о том, из-за чего весь сыр-бор. Носорог. Этот Папа явно отличился оригинальностью. Слон у него есть, теперь подавайте ему носорога. Из-за него туева хуча людей прется через пол-мира, находит, а затем тащит этого носорога обратно. Помирают в пути (носорог тоже), а все потому, что Папе захотелось.

В общем, такая вот оценка получилась. Герои, за исключением Сальвестро и Йорга, практически ничем не запомнились, сам сюжет достаточно скоро выветрится у меня из головы. Сказать, что книга совсем плохая - не могу, но и хвалить ее мне не хочется. Сначала меня заинтересовал именно исторический аспект, но когда все свелось к каким-то одномоментным событиям, вне общемировой истории, я поняла, что без википедии не разобраться, и решила сделать это позже. Почему писатели все больше переходят к реальному описанию вещей, и чем гаже вещи ты выносишь на обозрение, тем более ты крут, что ли? Нет, мне не нужны мимимишные описания с ароматом фиалок. И мне нравится, когда все сделано достаточно жестко, но, люди, ведь и границу надо иногда знать. Зачем читателю столько омерзения? За сим отставляю книгу в сторону удаляю книгу с читалки, и из моей памяти. Не прощаюсь.

На философских факультетах, как и на филологических, в начале обучения изучаются работы, написанные в Античности, Средневековье и в эпоху Возрождения. И вот пока все это происходит, студенты томятся. Им обычно хочется как можно быстрее перейти к чему-нибудь более современному. В идеале — к изучению того, что было написано в ХХ веке.

Однажды этот благословенный день наступает. Нередко в этот момент приходится вспоминать о призыве бояться своих желаний. Потому что среди экзистенциализма, поструктурализма и прочих -измов люди неминуемо повстречаются с их собственным носорогом — постмодернизмом.
В момент встречи многие начинают тосковать о классических текстах. Вот так историк философии, столкнувшись с Деррида начинает с теплотой вспоминать Платона. Наверняка есть и филологи, которые с большим удовольствием перечитали бы Гомера, чем прочли бы хоть одну книгу Лоуренса Норфолка.

Тем не менее, у постмодернизма есть и свои достоинства.

Известно, что игра — естественный способ познания мира для ребёнка. Дети способны играть дни напролёт, не уставая. В определённом смысле так проявляется не тяга к развлечениям, а тяга к познанию. Ребёнку все интересно.

Взрослый — существо, пресыщенное познанием. Мы чаще получаем знание в связи с необходимостью, чем в связи с порывом. И хотя взрослые люди тоже играют в какие-то игры, а порой и получают от этого удовольствие, в этом всегда таится нечто грустное — осознание ограниченности своих возможностей и конечности игрового процесса, его вписанности в «нормальную» жизнь. Игра уже не воспринимается как нечто постоянное. А заявления наподобие «Вся наша жизнь — игра» воспринимаются многими со здоровой долей скепсиса, который связан с пониманием того, что к этой игре взрослый относится серьёзно, а также с тем, что переиграть жизнь не получится, ровно как и отыграться.

Всегда воспринимала постмодерную литературу как попытку доктора Хауса сходить на дискотеку. Писатели выделывают коленца, облачаются в подходящую одежду, включают музыку, делают вид, что им неважно, что они временами нелепы, а ещё — что всё именно так и задумывалось. Тем не менее, пастиш, деконструкции, подобия, отсылки и симуляции нередко выглядят как игра взрослого мужчины или женщины в кубики. В этом процессе самое важное — не кубики и то, что с ними происходит, а само заявление «Я играю». Читатель, соответсвенно, имеет возможность приобщиться к этому высказыванию.

«Носорог для Папы Римского» — типичный постмодернистский текст. Лоуренс Норфолк играет в нем в историю. Эта книга пытается прикидываться приключенческим романом, но читатель имеет возможность почти сразу осознать, что это — игра в приключенческий роман и игра в исторический текст.

В краковском Национальном музее есть зал с работами польских художником второй половины ХХ века. В нем на стене есть вопрос о том, может ли искусство ничего не выражать. Ответ у людей будет разным. Точно так же и о «Носороге для Папы Римского» кто-нибудь обязательно скажет, что это бессмыслица, которая не выражает ничего.

Тем не менее, человек устроен так, чтоб искать смыслы. Мы иначе не может. И я бы сказала, что человек — не столько прямоходящее или мыслящее существо, сколько существо интерпретирующее. Именно это объясняет то, почему одни люди создают постмодерные работы, а другие ими наслаждаются.

«Носорог для Папы Римского» — находка для интерпретатора. Если хочется сыграть в умствование — вы по адресу.

Для начала читателю предстоит определиться, кто будет для него главным героем — язычник Сальвестро, Папа, приор монастыря, рабыня из далекой страны или сельд-каннибал. Прочитать книгу можно с любой из этих позиций. И раскрываться она будет всегда по-разному. Так что текст вполне подходит для того, чтоб читать его в тюрьме, на необитаемом острове или в деревне. То есть в каком-то месте, где у вас немного книг, но есть время для чтения.

В национальных парках есть маркировки туристических дорог. Можно выбрать для себя маршрут подходящей длины и сложности. «Носорог для Папы Римского» — местность только с длинными маршрутами. Но не все они так уж сложны.

Если вам захочется отправиться в путь, который потребует от вас альпинистского снаряжения — задайтесь вопросом о том, что есть исторический факт и где грань между историей и литературой. Подумайте, когда историк становится литератором и наоборот. Для этого вам потребуется разобраться в особенностях функционирования Папского двора, историей Италии, Испании и Португалии. Идя по этой дороге, читатель также сможет ответить себе на вопрос, какие приёмы необходимо использовать, что заставить других верить в подлинность ядра книги.

Если вы ходите прогуляться с небольшим рюкзаком и фотоаппаратом — следуйте за Сальвестро. Вас ждут вопросы о роли личности с истории, о том, сохраняет ли история личность как факт или же создаёт личность как миф. На этом пути вы сможете сделать на память сентиментальные снимки, изображающие одинокого человека, идущего по жизни с напарником, партнёром, бесконечно далёким в душевном плане, хотя и находящимся рядом. Вы запечатлите судьбу того, кто идёт за своей мнимой звездой — в поисках сокровищ затонувшего города, о котором рассказывала когда-то мама (читай — в поисках места, где можно быть как дома) и проходит через «подлинное» — ценности других: путешествует с разбойниками, ведёт монахов с острова в Рим, а потом назад на острова, плывет за носорогом для Папы. Сальвестро окружают желания разнообразных людей, часто спонтанные и нелепые. Его окружает одержимость и надежды других. В финале же этот герой уходит куда-то по льду да так и не возвращается. Печальный итог, если учесть, что его мечта — город под водой.

Лоуренс Норфолк позволяет нам прочесть «Носорога для Папы Римского» и как историю про себя, и как историю про них. Как историю про поиск высшего смысла и про необходимость иметь хоть какую-то цель, чтоб жить в мире, наполненном испражняющимися, насилующими, убивающими, умирающими, сморкающимися, напивающимся, пускающими слюни и совокупляющимися в грязи людьми.

Каждый волен выбирать то, что сможет его отвлечь. Будь то носорог, затонувший город, Рим или одна из книг Лоуренса Норфолка. И последнее — далеко не худший вариант.

Про очень многие книги, написанные в СССР, можно было бы сказать, что они — идеологические. Даже пропагандистские. И это факт. А дальше не про факты. Дальше субъективные рассуждения.

Любое литературное произведение является носителем каких-то идей. И каким бы аполитичным не был автор, он, тем не менее, транслирует и нечто социальное. Написал вот Керуак «В дороге». На первый взгляд —какая ещё пропаганда. Никаких американских президентов в мягкие места на страницах не целовал, монологи про дух нации не толкал. А таки это про свободу. Про тотальность свободы со всеми минусами и плюсами этого состояния. Про эффект перекати-поля. Определённым системам это выгодно и желанно как манифест, а другим нет.

Или вот «Рассказ Служанки». Кого обслуживала Этвуд? Кто ей заказал этот текст? Никто. И, тем не менее, определённые политические силы вполне могут с нежностью смотреть на этот тест и на автора, как выразителя близких им идей. Не всегда для идеологичности нужен заказ сверху.

Установка «У нас хрень творится, бардак и шапито» — может быть не менее пропагандисткой, чем установка «У нас великая страна с особенными гражданами и руководством». Всегда можно сказать, что какой-нибудь Сорокин просто описывает то, что видит, то, что происходит вокруг. И кто возразит? Но ведь и Иванов вполне мог делать это же.

Писатель не всегда пишет что-то, одобряемое официальной властью, потому что он наступает на горло собственной песне и иначе нельзя. Многие пишут то, что им хочется. И случается так, что «хочется» одних популярно и видимо, а других — нет. «Хочется» одних вписывается в систему, а других — нет. А уж если учитывать, как все эти социальные системы подвижны, то вписанность эта дело почти минутное. И надо ли, читая книгу, обращать пристальное внимание на ее идеологичность?

Давайте возьмём некую установку. Допустим, секс сам по себе, без любви, это потребительного и вообще мерзость, а вот любовь свята. Исходя из такой установки чистое сексуальное влечение от другого будет ее носителю неприятно. Но при этом, если есть любовь, секс не отрицается и ничем плохим не считается.
Вот пропаганда — тот самый секс. Не все одобряют и могут принять пропагандисткое само по себе. Однако, если оно талантливое (есть любовь), то почему бы и нет?

Если у меня есть к кому-то сексуальное влечение, то это вовсе не означает, что нет любви. И если автор написал пропагандисткое произведение, то это вовсе не означает, что он лгал или что он бездарен.

Советская пропаганда — вещь неоднородная. То, что транслировалось в 1920 не совпадало с тем, что транслировалось в 1937. И то, что транслировалось при Сталине, не является идентичном тому, что транслировалось при Хрущеве. А культура как раз и создаётся как совокупность транслируемого определённым образом.

Одна эпоха показывает, что хорошо в колхоз записаться, другая — что хорошо домработницу иметь. У кого-то Троцкий — верный коммунист, а у того же Иванова он — прямо враг похлеще немцев. И дело не в том, чтоб выяснить, кто и когда был прав и неправ. И не в том, чтоб выяснить, почему это в «Вечном зове» не только все немцы нелюди, но ещё и американцы с англичанами — обманщики и поборники капитализма, норвежцы подозрительные (уж не отголосок ли финской войны?), оуновцы, конечно, изверги и как это прекрасные родители воспитывают прямо мразей каких-то и нет ли тогда ошибки в тезисе «Бытие определяет сознание». Дело в том, что мы из своего времени можем узнать что-то о другом времени. В том числе и об идеях, которые было принято выпадать в определённый момент времени.

Люди всегда что-то транслируют. И общество всегда что-то одобряет и не одобряет. Когда это происходит через художественный текст, то читатель отстранённый, смотрящий на это спустя время, в первую очередь оценивает силу подачи, хорошо ли прописаны персонажи, вызывает ли это всё какой-то отклик.

У меня эта книга отклик вызывает. Главная причина, по которой «Вечный зов» был мне интересен, заключается в том, что книга отлично показывает, что ж такого потрясающего было в Советском Союзе.

Название у книги Иванова весьма простое. Вечный зов, о котором идёт речь — зов жизни. Не смотря на революции и войны, которые приносят смерть и разрушение, народ и земля продолжают жить. Жить и рождать, без чего, конечно же, продолжение невозможно.

Рождение является доминирующим в книге. Не зря ж главные герои показаны не одиночками, а людьми семейными. При этом пару ищут не просто так — для рождения детей. Семейность показана и как признак естественности, и как признак нравственности, и как признак ума. Например, в книге есть герой, который на вопрос о том, почему он не женился, хотя ему уже около тридцати, отвечает, что он был глупым и как война закончится — сразу же обзаведётся парой.

Занятно то, что от негативных персонажей дети отворачиваются (взять ту же Анну и Кафтанова, она даже идеологически с ним разошлась), а у исправившихся они появляются. Одна из героинь, Анфиса, примирившись с мужем, которому изменяла большую часть семейной жизни, рожает от него ещё двоих детей, будучи уже весьма зрелой женщиной. А «чекисту с человеческим лицом», Алейникову, уже весьма взрослая, беременная женщина, предлагает ее удочерить. И этот эпизод демонстрируется как своеобразная награда от судьбы за то, что он выбирает правильный путь.

Обретение ребёнка как награда — весьма настойчивая идея в «Вечном зове». Там и партизанка Ольга, обезобразившая себя, чтоб не изнасиловали немцы, чудом беременеет с первого раза от пожалевшего ее персонажа. И ещё одна из героинь уходит от крайне отрицательного персонажа, к более мягкому человеку, наверняка «правильному», беременеет и говорит, что только с этого момента и начала по-настоящему жить.

При этом продолжение рода не является желанным само по себе. Иванов допускает, что его женские персонажи могут рожать не от любимых мужчин и даже не от законных супругов, но он не оставляет в живых несоветских детей. Например, беременная от немца женщина погибает на поле боя.

Конечно же, в «Вечном зове» предостаточно восторгов и по поводу родной природы. Апогеем этого становится то, что одна из положительных героинь остаётся совершенно равнодушной к природе Норвегии, оживляясь только тогда, когда видит березы.

Любовь к природе весьма стандартна для советской литературы. Особенно, если описываются военные события. Всё понятно — наша природа, наша земля, родина, нужно сохранять. В «Вечном зове» большая часть событий происходит в деревне, в колхозе. При этом автор не завершает историю окончанием Второй мировой войны. После завершения военных событий мы продолжаем читать о полях, посевной, уборке урожая, хорошо ли выращивать кукурузу и удачно ли предпочесть рожь пшенице.

Наравне с природой дикой (рекой Громотухой, ущельями и лесами) Иванов показывает природу окультуренную. Такую, которую используют на благо общему делу, высшей цели. Она, как и люди, должна не просто жить, но жить полезно ценному — государству. Женщины рожают девочек для продолжения рода и мальчиков, чтоб было кого отправить на войну или кем возместить человеческие потери. И земля даёт урожай, полезный для пропитания. Всему этому приписываемся особый смысл, хотя это и весьма утилитарные установки. Если земле, может, безразлично, для чего там и как ее используют, то призывы плодиться, чтоб восполнить человеческие потери, можно было бы воспринять с неким напряжением. Но героев Иванова это всё никак не смущает. Даже радует.

В «Вечном зове» прослеживается некая шаблонность идей и сюжетов. К определённому моменту можно было бы устать от того, насколько хороши и патриотичны положительные герои Иванова, насколько бесчеловечны немцы и троцкисты, а также от того, как разнообразные девушки и женщины прячу лицо на груди у мужчин и от стихов, которые пишет один из героев книги. Тем не менее, усталость не наступает. Всё потому, что Иванову удалось передать в книге самое восхитительное, что было в СССР.

Я не считаю, что главным в той системе были какие-то особенные люди. В том смысле, что не только сознание определяет бытие, но и бытие определяет сознание. Как-то после развала Союза люди все вмиг не исчезли, но проявляться стали как-то ново, не так.

А в системе была особенной сама система. Уникальность ее заключалась в том, что огромному количеству людей она дала то, что любому человеку особенно важно. Конечно, хорошо быть неподконтрольным цензуре (хотя на всякий случай я тут скажу, что весь такой современный и либеральный Facebook цензуру любит, умеет и практикует, а в развитых странах периодически проходят акции уже не просто в защиту чернокожих американцев, а нечто настораживающее — например, университетские дни без белых преподавателей). Еще хорошо жить сыто и модно (это для тех, кто считает, что СССР развалили джинсы). Хорошо жить стабильно и весело. Но всё это плохо умеет заменять ощущение нужности.

Никто в здравом уме не станет добровольно умирать, голодать, страдать и прочими способами проявлять альтруизм просто потому, что у вождя красивые глаза или тебе пообещали, что лет через пять всё будет радужно. Зато за ощущение нужности — будут. Потому что оно позволяет погладить Вечность. Умирать ведь страшно. В том числе и потому, что страшно быть вспышкой даже без дыма. Воспроизведение через потомство далеко не всегда способно дать ощущение полноты своего существования. Принадлежность какой-то высшей идее наполняет намного эффективнее, заполняя то, что Сартр поэтично назвал дырой в душе, размером с Бога.

И вот был ты никем. Какой-то функцией у капиталиста. Или ещё у кого. Это не особо и важно. А потом тебе сказали, что ты — ценный и значимый. У тебя терять нечего было, а у тебя и не отняли, а дали и приобщили к общему, высшему, великому, чему-то такому, что будет жить и после тебя. Не зря ж Иванов и прямо говорит и косвенно показывает, что соль земли — простые бабы и мужики.

Человек стал одновременно родителем и ребёнком, потому что система его породила в том качестве, в котором он в неё вписан, но он же ее и продолжает формировать, взращивается ее. И у него появилось огромное семейство в лице всего советского народа. При этом и этот родитель, и этот ребёнок, и это семейство — не просто плоть и кровь. Это метафизическая вершина. Её даже не надо брать, она будто уже у тебя есть.

Вот это Иванов показал превосходно. И за это книгу можно высоко оценить.

«Имеющий уши, да услышит!»

Воистину сказано, что каждому времени требуется своя психотерапия, ибо в каждом периоде своего существования у человечества своё безумие, свой Зверь в голове. Вот Папа римский в эпоху Возрождения, например, возымел охоту содержать в личном зверинце носорога, а современному постмодернисту Лоуренсу Норфолку очень захотелось рассказать об этой истории. Довольно интересно было, читая, наблюдать, как причуды бесноватого Ренессанса соединяются с абсурдными постмодернистскими фантазиями Норфолка. И, если вспомнить Фуко, для которого история – это самое масштабное из проявлений человеческого безумия, тотальный беспредел бессознательного, то становится понятным и смысл этого «исторического бестселлера», который я бы, конечно, бестселлером не назвала, поскольку роман рассчитан исключительно на узкую, особо интеллектуальную аудиторию читателей, которым не страшно явление литературного постмодернизма, внушающее основной массе читателей неуверенность в себе и комплекс умственной неполноценности. Для литературных гурманов роман Норфолка станет очередной тайной, которую они с упоением будут разгадывать, отыскивая и обдумывая в авторских метафорах символы и смыслы, коих в книге несказанно много.

Повествование романа слишком громоздкое и довольно утомительное, давящее хаотичным, на первый взгляд, переплетением историй: о Балтийском море, о мифическом городе Винета, и о реальном городе Святого Петра, о монахах церкви на острове Узедом, и о двух неразлучных друзьях Сальвестро и Бернардо, о Папе римском, о приключениях мореплавателей, о крысиных войнах, о любовных утехах высшего духовенства, и о жестоком разорении испанскими наемниками Папы в 1512 году города Прато. Но, вместе с тем поражает историческая точность описания деталей городской жизни и быта того времени, местами мрачного, а где-то ироничного. Удовольствие от красот текста я получила лишь частично: это и описание моря с его подводным миром, это живописные картины крысиных битв, уличные зарисовки, и сцена мессы с ошалевшими людьми, больше похожая на сошествие в ад. В остальном же текст тяжёл, давит нескончаемой, отчасти затянувшейся лавиной слов и персонажей, в которой не сразу можно уловить суть и намерение автора, но, к счастью, трактовать все это измученный разум читателя может как угодно.

Норфолк погружает читателя в легендарный мрак средневековья, где все беспросветно, безнадёжно и пропитано фатальной безысходностью. Люди заняты лишь удовлетворением физиологических потребностей, попутно улучшая быт, наживая добро не всегда честно и в соответствии с законами Божьими. И где же душа? Где дух Любви? Где Бог, которому посвятили жизнь монахи? И чьи наместники на земле должны учить истине? Где оно, Божество? Для паломников Рим – святой город, а для его обитателей это место, порождённой отчаянием, жестокой борьбы за выживание, в которой большинство проигрывает. В римском воздухе витают запахи разложения, на лицах скорбь, равнодушие, злоба, какофония толпы поглощает голос индивидуума, а над всем этим Папа «служит мессу за упокой души тех, кто скоро умрет». Прочитать такое и не развести интеллигентскую мерехлюндию на почве бессмысленности своего существования сможет не каждый…

Писательская неповторимость Норфолка наиболее ярко проявилась в описании морских путешествий, моря и жизни подводного мира, что, конечно же, найдёт отклик в «морских душах» читателей, любителей приключений. Однако и в этой части авантюрного сюжета не обошлось без иносказаний, ведь море у автора с его метафизическими безднами не только символ хаоса этого мира, создаваемого природой, но и человеческим обществом, руководимым исключительно своей алчностью и глупостью.

Циничная завоевательная политика мертвеющего день ото дня католичества с его кровавыми крестовыми походами и утверждением своей власти над захваченными территориями обесценивает человека, превращая его в катализатор энтропии, хотя, казалось бы, мыслящее существо, наделённое искрой Божьей, должно противостоять этому процессу в общественной жизни. Но люди у Норфолка маргинальны, они слились в сплошную массу тел, возбуждённую, издающую животные бессмысленные звуки, это уже «молитвенный рёв», «священный рык», и месса уже не содержит в себе таинства, а превращается в разнузданную оргию. И очень иронично на фоне всего этого звучат слова в церкви: «Иисус! Иисус! Омой меня, Христос!».

Церковь на берегу, возведённая крестоносцами несколько веков назад как символ наивысшей папской власти на земле язычников, ныне разрушаемая стихиями, осела и развалилась, похоронив часть себя в море – это ли не знаменательное предсказание эпохи Реформации, которая была развалом всей католической системы вследствие духовного разложения духовенства? Монах Йорг, ещё не потерявший веру, выражает смутную догадку: «Но почему она вообще начала обваливаться? Лучше, брат, спросите себя об этом…» Люди грешат и каются, каются и грешат, а церковь по кускам летит на дно морское, и никакие нечеловеческие усилия, никакие подпорки жалкой кучки преданных своему делу монахов не могут противостоять процессу разрушения самой главной Церкви…

О существовании в X-XI веках сказочно красивого и богатого славянского города Винета, крупного торгового центра на побережье Балтийского моря, исследователи спорят по сей день. Однако он, действительно, упоминается в старинных хрониках XII-XIII веков как город Юлин (или Юмна), который был наводнён язычниками: варварами, греками, славянами, саксами. Точное местонахождение Винеты неизвестно, но по одной из версий учёных им является остров Узедом. Богатейший город Балтики был разграблен и затоплен разрушившими шлюзы и дамбы датчанами. Сыном одного из тех мифических народов является Сальвестро, главный герой книги, бывший наемник, мать которого когда-то убили как язычницу островитяне Узедома, и считавшие его самого погибшим. В поисках заработка и с целью скрыться от преследующих его из прошлого врагов, этот авантюрист вместе с опекаемым им дебиловатым великаном и силачом Бернардо ввязывается в интригу сильных мира сего по разделу Нового Света в начале XVI, результат которого в споре между португальцами и испанцами зависел от Папы, обладавшего неограниченной властью.

Ох, уж этот странный Папа, возжелавший получить в подарок некого экзотического зверя, имени которого даже никто не мог точно назвать! Его прототипом стал Лев Х (в миру Джованни Медичи), довольно светский субъект, жадный до роскоши и развлечений, весьма равнодушный к религиозным вопросам, но увлечённый искусством, литературой, охотой. Именно на его пиршествах из пирогов вылетали живые соловьи, именно при его дворе был белый слон Анно, которого научили опускаться перед Папой на колени, и это именно его осудил реформатор Мартин Лютер. Он был щедрым меценатом в области культуры, что требовало значительных вложений в казну. И он нашёл их источник: началась торговля индульгенциями и церковными санами. Фактически цель правления Льва Х свелась к добыванию денег. Именно Сальвестро, язычник и ведьмин сын, дал возможность португальцам получить расположение Папы, добыв для него диковинного зверя, которому того хотелось испытать в схватке со слоном.

Ну, а что же сам Зверь? Если огромный слон всегда символизировал силу и власть, то чем является носорог? Как мне показалось, всё предельно просто: в переводе с английского «rhinoceros», «rhino» – носорог и… деньги! Здесь, сами понимаете, возможности для постмодернистских интерпретаций смыслов романа приближаются к бесконечности!

Герои у Норфолка тусклые, никаких характеров, никакой индивидуальности, есть только небольшие истории из их прошлого или настоящего, на основе которых трудно судить даже о сути некоторых их поступков. Папа Лев – это едкий ум, злой язык, одинокая душа, тонущая в низменном, несмотря на то, что «Его слово было словом Папы, а Папа был слугой слуг Божьих».

Для меня, например, осталось загадкой, над которой я долго ломала голову: кого или что искал на Узедоме вернувшийся из Африки Сальвестро? И куда он отправился искать своё счастье по замерзшим водам залива? Воспоминание о нём стало последним деянием монахов Узедома, для которых Его слово было делом всей жизни. Такие недосказанности в романе можно отнести к его положительной стороне: они интригуют, притягивают и заставляют обдумывать его снова и снова, обретая всё новые исторические находки.

Долго, но тщетно пытаясь найти в своём отзыве одну главную связующую мысль, я поняла, что отзыв на шедевр постмодернизма может быть создан только в том же жанре: центральной точки нет, обобщение смыслов невозможно, масштаб зашкаливает, а фантазия автора идёт рука об руку с реальностью и мистикой, и, пережив небольшое культурное потрясение, смиренно приняв все издержки исторической беллетристики Норфолка, я всё же смогла осознать, что

Долгая прогулка - 2018. Август. Бонус. Команда "Кокарды и исподнее"

Лоуренс Норфолк: «Носорог для Папы Римского»

Есть книги, которые оставляют по себе мощное, долго не проходящее впечатление и «послевкусие», рождают необычные мысли и сильные переживания. Но об этих книгах всегда трудно писать и почти невозможно их анализировать. Пожалуй, для нас один из самых ярких примеров такой книги – роман «Носорог для Папы Римского» Лоуренса Норфолка. Почему? Книга эта представляется слишком большой и глубокой, обширной и многосторонней, чтобы в ней можно было выделить что-то однозначно главное и на этом сосредоточиться. Это роман обо всем. Роман-барокко, или, скорее, нео-барокко с элементами постмодернизма. Это одновременно историческая проза и авантюрно-приключенческий роман; драма и трагедия, а местами – откровенная комедия; это трагифарс и гротеск; роман философский и психологический; возвышенный и натуралистический. В нем сплавлены реализм и символизм, историческая правда и художественный вымысел, авантюрная интрига – и изрядная доля мистики, темной и светлой.
А каким замечательно образным и сочным языком все это написано!
Смена геологических эпох, рост и таяние ледников предстают не сразу осознаваемыми аналогиями исторических процессов, движения народов, заселения новых территорий, расцвета и падения государств и империй. Жизнь рыб в толще морских вод подобна жизни людей на поверхности суши. Взаимоотношения внутри крысиных гнезд и стай, сражения между ними и захват новых территорий подобны взаимоотношениям людей, населяющих великий Рим – и человеческим войнам. История военного похода Генриха Льва, скрывшийся под толщей морских вод языческий город Венета «на последнем берегу» и построенная на этом месте церковь аукаются событиями в настоящем и в чем-то определяют судьбы героев. Зарождение, течение, сезонные разливы и усыхания великой африканской реки подобны течению человеческой истории, которая сама имеет обыкновение повторяться – в большом и в малом...
Ну и, конечно же, это книга о людях. О превратностях фортуны, переплетении человеческих судеб и жизненных путей, об их странных пересечениях. О Провидении, Фатуме и свободе воли. Судьбы двух бродяг, беглецов, изгнанников и искателей приключений Сальвестро и Бернардо накрепко сплетаются с судьбами монахов из разрушающейся обители на острове Узедом – и ведут через пол-Европы, через Альпы, в Рим, к самому Папе Римскому. Ведь он один способен помочь монахам восстановить их обитель. И они, вопреки всему, добираются до Рима! Но здесь темное прошлое догоняет Сальвестро и Бернардо, их пути и пути монахов расходятся, а в действие оказываются вовлечены испанский и португальский послы, секретари и наемные убийцы, опальный полковник, а ныне всего лишь капитан Диего, участник давних трагических событий в Прато, который жаждет восстановить свою честь и достоинство; а также африканская принцесса – ныне рабыня-служанка у римской матроны; но это для нее всего лишь временно...
И сам Папа Римский. И многие другие.
Казалось бы, при чем здесь носорог?
Италия и северная Европа, острова и материки, зловонный и величественный Рим, леса, болота, горы, города и деревни; Африка и Индия, морские путешествия и переходы через горные перевалы; жестокость и милосердие, дружба и предательство, темная африканская мистика и мифология – и светлый образ Амалии, загадочной девочки: к ее белому платью не липнет грязь, она предвидит будущее, выводит героев из западни и говорит загадками. Святая? Пророчица? Ангел во плоти? Или просто девочка со странностями и ангелом-хранителем за плечами, которая должна была погибнуть, как и вся ее семья, в Прато, но не погибла?
Безнадежная экспедиция завершается совершенно неожиданно. Дебри африканского континента, столкновения интересов, интриги и заговоры, символизм и гротеск...
И светлая грусть в финале, когда перевернута последняя страница.
Об этой книге можно написать вдесятеро больше – и все равно не суметь охватить ее хоть сколько-нибудь полно.
Прочтите эту книгу.

• Мелька, а давай почитаем про единорожек и феечек?
• Я читаю бонус к ДП, вечером тебе скину.
• А там про единорогов?
• А у носорога один рог или два?
• Бывает и один, и два.
• Кхм. Ну тогда да. Единорожка (носорог) и Феечка (Папа Римский).
• Меляяяя... блииин... =_=

Что я ожидала. Кто-то хочет подарить Папе Римскому носорога, потому что так надо; либо это эдакий Троянский Ко…Носорог.
Что я получила. Задумчивую многовековую сельдь, военные флешбеки, море, приключенцев и прекрасные цитаты про «что хотел сказать автор» (образность).

Ветер поёт, и слышится
Песня его молитвами:
Жажда дожить до нового
Мира людей несломленных

Выше летят знамением
Птицы войны в забвении
Наших путей изменчивых
То, что давно обещано

Ветер крепчает, и выше волна
Лодку качает седая Луна...

ARDA - Песня Ветра

Начитавшись «Афинские убийства, или Пещера идей» , где эйдические образы были в каждой строке и по паре между строк, я представляла все описываемые события «НДПР» в 2 или даже 3 вариантах. Как моя крыша не поехала? Никак, она поехала. Я напоминала монахов на уроке географии, кажется, всех сразу.

Да, большой отрывок, но очень показательный.
Примерно на середине книги, решив перед отъездом выписать цитаты, я поняла, что в моей версии книги нет сносок, ни одной, вообще! Откопав более идеологически верную версию книгу, пришлось перечитывать с первой страницы. Честно говоря, книга со сносками читается намного легче, чем без оных, но всё ещё тяжелее, чем какой-нибудь РомФан. Мне удалось осилить все долги по книжным играм, но «Носорог» всё ещё был просто кучей текста.
У меня всегда возникает вопрос. Это книга большая потому, что слишком много деталей, или деталей много потому, что книга большая. Говорят, что сначала А.Дюма платили за каждую строчку, поэтому у него были потрясающие бессодержательные диалоги, потом стали платить за каждое слово. К чему это я? Может работу Л.Норфолка оценивали похожим образом?
В книге столько ювелирных отсылок, что, возникает ощущение, будто я попала курс английского языка для совсем продвинутых а-ля «мы на аристократическом английском обсуждаем чтение Платона на оригинале», когда сама всю жизнь учила японский.
Очень хочется написать объёмный текст о том, какая я крутая и вся «в теме», рассказать про постмодернизм и предпосылки к написанию книги, на что обратить внимание во время чтения,а что замалчивается, но чувствуется между строк. Но, я могу лишь сказать, что я устала от этой книги. Она, при кажущейся интеллектуальности и гениальности, производит унылое впечатление.
Обгадившийся из-за гнойника кардинал и поэтому ставший Папой Римским, изнасилованная женщина, крестьяне, утопившие женщину из-за того, что им показалось, что она поклонялась древним Богам. «Жуткое время, тёмные люди, эра грязи и мерзости» — это нам сейчас так кажется, а тогда всех всё устраивало. Может Вы думаете, что теперь-то всё иначе? А вот и нет!
Мне кажется, что хотя роман описывает глубокое средневековье, он направлен на наше время, такие же маски, религиозные войны, предательства и заблудшие души. Я не имею желания оскорблять ни одну религию, но отрицательно отношусь к оголтелым фанатикам в любой сфере, сектантам и идиотам (не психиатрическое заключение, а стиль жизни).
В моём случае, человека, не сильно погруженного в дебри философии и филологии, книга, хотя и была самым лучшим снотворном на протяжении недели, стала путеводной нитью в историю (показав пробелы и вызвав желание пересмотреть сериал «Борджиа»), напомнила, что мир, в котором мне выпало жить, ещё не самый мерзкий, а люди были говном в любую эпоху.

Подведу итог. Книга, хотя и посоветовала я её уже трём людям, меня и впечатлила, и расстроила. Можно сократить 2/3 текста, а смысл не потеряется. Перечитывать я её стану исключительно во времена бессонницы, а советовать в моменты кризиса и в контексте «знаете, я читала занимательный роман, думаю, Вам стоит его оценить».