Рецензия на книгу

• 

  readernumbertwo31 августа 2018 г.

  Постмодерн для Читателя

  На философских факультетах, как и на филологических, в начале обучения изучаются работы, написанные в Античности, Средневековье и в эпоху Возрождения. И вот пока все это происходит, студенты томятся. Им обычно хочется как можно быстрее перейти к чему-нибудь более современному. В идеале — к изучению того, что было написано в ХХ веке.

  Однажды этот благословенный день наступает. Нередко в этот момент приходится вспоминать о призыве бояться своих желаний. Потому что среди экзистенциализма, поструктурализма и прочих -измов люди неминуемо повстречаются с их собственным носорогом — постмодернизмом.
  В момент встречи многие начинают тосковать о классических текстах. Вот так историк философии, столкнувшись с Деррида начинает с теплотой вспоминать Платона. Наверняка есть и филологи, которые с большим удовольствием перечитали бы Гомера, чем прочли бы хоть одну книгу Лоуренса Норфолка.

  Тем не менее, у постмодернизма есть и свои достоинства.

  Известно, что игра — естественный способ познания мира для ребёнка. Дети способны играть дни напролёт, не уставая. В определённом смысле так проявляется не тяга к развлечениям, а тяга к познанию. Ребёнку все интересно.

  Взрослый — существо, пресыщенное познанием. Мы чаще получаем знание в связи с необходимостью, чем в связи с порывом. И хотя взрослые люди тоже играют в какие-то игры, а порой и получают от этого удовольствие, в этом всегда таится нечто грустное — осознание ограниченности своих возможностей и конечности игрового процесса, его вписанности в «нормальную» жизнь. Игра уже не воспринимается как нечто постоянное. А заявления наподобие «Вся наша жизнь — игра» воспринимаются многими со здоровой долей скепсиса, который связан с пониманием того, что к этой игре взрослый относится серьёзно, а также с тем, что переиграть жизнь не получится, ровно как и отыграться.

  Всегда воспринимала постмодерную литературу как попытку доктора Хауса сходить на дискотеку. Писатели выделывают коленца, облачаются в подходящую одежду, включают музыку, делают вид, что им неважно, что они временами нелепы, а ещё — что всё именно так и задумывалось. Тем не менее, пастиш, деконструкции, подобия, отсылки и симуляции нередко выглядят как игра взрослого мужчины или женщины в кубики. В этом процессе самое важное — не кубики и то, что с ними происходит, а само заявление «Я играю». Читатель, соответсвенно, имеет возможность приобщиться к этому высказыванию.

  «Носорог для Папы Римского» — типичный постмодернистский текст. Лоуренс Норфолк играет в нем в историю. Эта книга пытается прикидываться приключенческим романом, но читатель имеет возможность почти сразу осознать, что это — игра в приключенческий роман и игра в исторический текст.

  В краковском Национальном музее есть зал с работами польских художником второй половины ХХ века. В нем на стене есть вопрос о том, может ли искусство ничего не выражать. Ответ у людей будет разным. Точно так же и о «Носороге для Папы Римского» кто-нибудь обязательно скажет, что это бессмыслица, которая не выражает ничего.

  Тем не менее, человек устроен так, чтоб искать смыслы. Мы иначе не может. И я бы сказала, что человек — не столько прямоходящее или мыслящее существо, сколько существо интерпретирующее. Именно это объясняет то, почему одни люди создают постмодерные работы, а другие ими наслаждаются.

  «Носорог для Папы Римского» — находка для интерпретатора. Если хочется сыграть в умствование — вы по адресу.

  Для начала читателю предстоит определиться, кто будет для него главным героем — язычник Сальвестро, Папа, приор монастыря, рабыня из далекой страны или сельд-каннибал. Прочитать книгу можно с любой из этих позиций. И раскрываться она будет всегда по-разному. Так что текст вполне подходит для того, чтоб читать его в тюрьме, на необитаемом острове или в деревне. То есть в каком-то месте, где у вас немного книг, но есть время для чтения.

  В национальных парках есть маркировки туристических дорог. Можно выбрать для себя маршрут подходящей длины и сложности. «Носорог для Папы Римского» — местность только с длинными маршрутами. Но не все они так уж сложны.

  Если вам захочется отправиться в путь, который потребует от вас альпинистского снаряжения — задайтесь вопросом о том, что есть исторический факт и где грань между историей и литературой. Подумайте, когда историк становится литератором и наоборот. Для этого вам потребуется разобраться в особенностях функционирования Папского двора, историей Италии, Испании и Португалии. Идя по этой дороге, читатель также сможет ответить себе на вопрос, какие приёмы необходимо использовать, что заставить других верить в подлинность ядра книги.

  Если вы ходите прогуляться с небольшим рюкзаком и фотоаппаратом — следуйте за Сальвестро. Вас ждут вопросы о роли личности с истории, о том, сохраняет ли история личность как факт или же создаёт личность как миф. На этом пути вы сможете сделать на память сентиментальные снимки, изображающие одинокого человека, идущего по жизни с напарником, партнёром, бесконечно далёким в душевном плане, хотя и находящимся рядом. Вы запечатлите судьбу того, кто идёт за своей мнимой звездой — в поисках сокровищ затонувшего города, о котором рассказывала когда-то мама (читай — в поисках места, где можно быть как дома) и проходит через «подлинное» — ценности других: путешествует с разбойниками, ведёт монахов с острова в Рим, а потом назад на острова, плывет за носорогом для Папы. Сальвестро окружают желания разнообразных людей, часто спонтанные и нелепые. Его окружает одержимость и надежды других. В финале же этот герой уходит куда-то по льду да так и не возвращается. Печальный итог, если учесть, что его мечта — город под водой.

  Лоуренс Норфолк позволяет нам прочесть «Носорога для Папы Римского» и как историю про себя, и как историю про них. Как историю про поиск высшего смысла и про необходимость иметь хоть какую-то цель, чтоб жить в мире, наполненном испражняющимися, насилующими, убивающими, умирающими, сморкающимися, напивающимся, пускающими слюни и совокупляющимися в грязи людьми.

  Каждый волен выбирать то, что сможет его отвлечь. Будь то носорог, затонувший город, Рим или одна из книг Лоуренса Норфолка. И последнее — далеко не худший вариант.

  Про очень многие книги, написанные в СССР, можно было бы сказать, что они — идеологические. Даже пропагандистские. И это факт. А дальше не про факты. Дальше субъективные рассуждения.

  Любое литературное произведение является носителем каких-то идей. И каким бы аполитичным не был автор, он, тем не менее, транслирует и нечто социальное. Написал вот Керуак «В дороге». На первый взгляд —какая ещё пропаганда. Никаких американских президентов в мягкие места на страницах не целовал, монологи про дух нации не толкал. А таки это про свободу. Про тотальность свободы со всеми минусами и плюсами этого состояния. Про эффект перекати-поля. Определённым системам это выгодно и желанно как манифест, а другим нет.

  Или вот «Рассказ Служанки». Кого обслуживала Этвуд? Кто ей заказал этот текст? Никто. И, тем не менее, определённые политические силы вполне могут с нежностью смотреть на этот тест и на автора, как выразителя близких им идей. Не всегда для идеологичности нужен заказ сверху.

  Установка «У нас хрень творится, бардак и шапито» — может быть не менее пропагандисткой, чем установка «У нас великая страна с особенными гражданами и руководством». Всегда можно сказать, что какой-нибудь Сорокин просто описывает то, что видит, то, что происходит вокруг. И кто возразит? Но ведь и Иванов вполне мог делать это же.

  Писатель не всегда пишет что-то, одобряемое официальной властью, потому что он наступает на горло собственной песне и иначе нельзя. Многие пишут то, что им хочется. И случается так, что «хочется» одних популярно и видимо, а других — нет. «Хочется» одних вписывается в систему, а других — нет. А уж если учитывать, как все эти социальные системы подвижны, то вписанность эта дело почти минутное. И надо ли, читая книгу, обращать пристальное внимание на ее идеологичность?

  Давайте возьмём некую установку. Допустим, секс сам по себе, без любви, это потребительного и вообще мерзость, а вот любовь свята. Исходя из такой установки чистое сексуальное влечение от другого будет ее носителю неприятно. Но при этом, если есть любовь, секс не отрицается и ничем плохим не считается.
  Вот пропаганда — тот самый секс. Не все одобряют и могут принять пропагандисткое само по себе. Однако, если оно талантливое (есть любовь), то почему бы и нет?

  Если у меня есть к кому-то сексуальное влечение, то это вовсе не означает, что нет любви. И если автор написал пропагандисткое произведение, то это вовсе не означает, что он лгал или что он бездарен.

  Советская пропаганда — вещь неоднородная. То, что транслировалось в 1920 не совпадало с тем, что транслировалось в 1937. И то, что транслировалось при Сталине, не является идентичном тому, что транслировалось при Хрущеве. А культура как раз и создаётся как совокупность транслируемого определённым образом.

  Одна эпоха показывает, что хорошо в колхоз записаться, другая — что хорошо домработницу иметь. У кого-то Троцкий — верный коммунист, а у того же Иванова он — прямо враг похлеще немцев. И дело не в том, чтоб выяснить, кто и когда был прав и неправ. И не в том, чтоб выяснить, почему это в «Вечном зове» не только все немцы нелюди, но ещё и американцы с англичанами — обманщики и поборники капитализма, норвежцы подозрительные (уж не отголосок ли финской войны?), оуновцы, конечно, изверги и как это прекрасные родители воспитывают прямо мразей каких-то и нет ли тогда ошибки в тезисе «Бытие определяет сознание». Дело в том, что мы из своего времени можем узнать что-то о другом времени. В том числе и об идеях, которые было принято выпадать в определённый момент времени.

  Люди всегда что-то транслируют. И общество всегда что-то одобряет и не одобряет. Когда это происходит через художественный текст, то читатель отстранённый, смотрящий на это спустя время, в первую очередь оценивает силу подачи, хорошо ли прописаны персонажи, вызывает ли это всё какой-то отклик.

  У меня эта книга отклик вызывает. Главная причина, по которой «Вечный зов» был мне интересен, заключается в том, что книга отлично показывает, что ж такого потрясающего было в Советском Союзе.

  Название у книги Иванова весьма простое. Вечный зов, о котором идёт речь — зов жизни. Не смотря на революции и войны, которые приносят смерть и разрушение, народ и земля продолжают жить. Жить и рождать, без чего, конечно же, продолжение невозможно.

  Рождение является доминирующим в книге. Не зря ж главные герои показаны не одиночками, а людьми семейными. При этом пару ищут не просто так — для рождения детей. Семейность показана и как признак естественности, и как признак нравственности, и как признак ума. Например, в книге есть герой, который на вопрос о том, почему он не женился, хотя ему уже около тридцати, отвечает, что он был глупым и как война закончится — сразу же обзаведётся парой.

  Занятно то, что от негативных персонажей дети отворачиваются (взять ту же Анну и Кафтанова, она даже идеологически с ним разошлась), а у исправившихся они появляются. Одна из героинь, Анфиса, примирившись с мужем, которому изменяла большую часть семейной жизни, рожает от него ещё двоих детей, будучи уже весьма зрелой женщиной. А «чекисту с человеческим лицом», Алейникову, уже весьма взрослая, беременная женщина, предлагает ее удочерить. И этот эпизод демонстрируется как своеобразная награда от судьбы за то, что он выбирает правильный путь.

  Обретение ребёнка как награда — весьма настойчивая идея в «Вечном зове». Там и партизанка Ольга, обезобразившая себя, чтоб не изнасиловали немцы, чудом беременеет с первого раза от пожалевшего ее персонажа. И ещё одна из героинь уходит от крайне отрицательного персонажа, к более мягкому человеку, наверняка «правильному», беременеет и говорит, что только с этого момента и начала по-настоящему жить.

  При этом продолжение рода не является желанным само по себе. Иванов допускает, что его женские персонажи могут рожать не от любимых мужчин и даже не от законных супругов, но он не оставляет в живых несоветских детей. Например, беременная от немца женщина погибает на поле боя.

  Конечно же, в «Вечном зове» предостаточно восторгов и по поводу родной природы. Апогеем этого становится то, что одна из положительных героинь остаётся совершенно равнодушной к природе Норвегии, оживляясь только тогда, когда видит березы.

  Любовь к природе весьма стандартна для советской литературы. Особенно, если описываются военные события. Всё понятно — наша природа, наша земля, родина, нужно сохранять. В «Вечном зове» большая часть событий происходит в деревне, в колхозе. При этом автор не завершает историю окончанием Второй мировой войны. После завершения военных событий мы продолжаем читать о полях, посевной, уборке урожая, хорошо ли выращивать кукурузу и удачно ли предпочесть рожь пшенице.

  Наравне с природой дикой (рекой Громотухой, ущельями и лесами) Иванов показывает природу окультуренную. Такую, которую используют на благо общему делу, высшей цели. Она, как и люди, должна не просто жить, но жить полезно ценному — государству. Женщины рожают девочек для продолжения рода и мальчиков, чтоб было кого отправить на войну или кем возместить человеческие потери. И земля даёт урожай, полезный для пропитания. Всему этому приписываемся особый смысл, хотя это и весьма утилитарные установки. Если земле, может, безразлично, для чего там и как ее используют, то призывы плодиться, чтоб восполнить человеческие потери, можно было бы воспринять с неким напряжением. Но героев Иванова это всё никак не смущает. Даже радует.

  В «Вечном зове» прослеживается некая шаблонность идей и сюжетов. К определённому моменту можно было бы устать от того, насколько хороши и патриотичны положительные герои Иванова, насколько бесчеловечны немцы и троцкисты, а также от того, как разнообразные девушки и женщины прячу лицо на груди у мужчин и от стихов, которые пишет один из героев книги. Тем не менее, усталость не наступает. Всё потому, что Иванову удалось передать в книге самое восхитительное, что было в СССР.

  Я не считаю, что главным в той системе были какие-то особенные люди. В том смысле, что не только сознание определяет бытие, но и бытие определяет сознание. Как-то после развала Союза люди все вмиг не исчезли, но проявляться стали как-то ново, не так.

  А в системе была особенной сама система. Уникальность ее заключалась в том, что огромному количеству людей она дала то, что любому человеку особенно важно. Конечно, хорошо быть неподконтрольным цензуре (хотя на всякий случай я тут скажу, что весь такой современный и либеральный Facebook цензуру любит, умеет и практикует, а в развитых странах периодически проходят акции уже не просто в защиту чернокожих американцев, а нечто настораживающее — например, университетские дни без белых преподавателей). Еще хорошо жить сыто и модно (это для тех, кто считает, что СССР развалили джинсы). Хорошо жить стабильно и весело. Но всё это плохо умеет заменять ощущение нужности.

  Никто в здравом уме не станет добровольно умирать, голодать, страдать и прочими способами проявлять альтруизм просто потому, что у вождя красивые глаза или тебе пообещали, что лет через пять всё будет радужно. Зато за ощущение нужности — будут. Потому что оно позволяет погладить Вечность. Умирать ведь страшно. В том числе и потому, что страшно быть вспышкой даже без дыма. Воспроизведение через потомство далеко не всегда способно дать ощущение полноты своего существования. Принадлежность какой-то высшей идее наполняет намного эффективнее, заполняя то, что Сартр поэтично назвал дырой в душе, размером с Бога.

  И вот был ты никем. Какой-то функцией у капиталиста. Или ещё у кого. Это не особо и важно. А потом тебе сказали, что ты — ценный и значимый. У тебя терять нечего было, а у тебя и не отняли, а дали и приобщили к общему, высшему, великому, чему-то такому, что будет жить и после тебя. Не зря ж Иванов и прямо говорит и косвенно показывает, что соль земли — простые бабы и мужики.

  Человек стал одновременно родителем и ребёнком, потому что система его породила в том качестве, в котором он в неё вписан, но он же ее и продолжает формировать, взращивается ее. И у него появилось огромное семейство в лице всего советского народа. При этом и этот родитель, и этот ребёнок, и это семейство — не просто плоть и кровь. Это метафизическая вершина. Её даже не надо брать, она будто уже у тебя есть.

  Вот это Иванов показал превосходно. И за это книгу можно высоко оценить.

  42

  1,7K