У вас так бывало? Когда после каникул, если уезжал. Возвращаешься, и все вроде то же самое, но воспринимается как-то слегка иначе, чем до отъезда. Потому что смотришь задом наперед.

Всю жизнь мне мириться с этими сомнениями в себе самом и в устройстве окружающей жизни? Всегда ли я буду чувствовать себя таким ничтожным, что от этого больно, и даже самый отчаянный вопль и рев из моей глотки оказываются на деле жалким скулежом? И так внезапно застывать посреди улицы и влипать в тротуар?
Всегда ли буду?

Но нет.
Дело было во всем сразу.
В моей жизни.
Она усложнялась.
Моя жизнь, и, шатаясь по бегучим улицам, я видел над собой небо. Видел здания, убогие домишки, копченую сигарную лавку, еще одну парикмахерскую, электропровода, мусор в канавах. Бродяга попросил мелочи, но у меня не нашлось. Город был со всех сторон, перекачивал воздух, будто легкие курильщика.

Как так все меняется в один миг?

Единственное, что, похоже, никогда не поменяется, — город в его переходный час между днем и вечером. Он неизменно становится сумрачным и чужеватым, отстраненным от происходящих событий. В городе тысячи домов и квартир, и во всех что-то происходит. В каждой какая-то своя история, но не для зрителей. Никто ее не знает. И никому нет дела.

Знаешь сколько денег за день проходит через зубную клинику? Космос. Если бы премьер-министр был зубным врачом, страна у нас была бы другая, точно говорю. Ни безработицы, ни расизма, ни сексизма. Сплошь монеты.

"Это чувство налетело на меня и тут же ускользнуло.
Видно, все ускользает. Приходит к тебе, побудет мгновение и вновь убегает." © Против Рубена Волфа

"Улыбайся упрямо. Улыбайся на инстинкте, потом зализывай раны в самом темном из темных углов. Проследи линии шрамов до своих же пальцев и запомни их." © Против Рубена Волфа

"Он понял, каково это: упасть и не знать, сможешь ли подняться, и ему стало страшно. Страшно, потому что мы поднимались. Мы всегда поднимались. Всегда." © Подпёсок

Гонюсь за чем-то, чего, похоже, не существует, и то и дело говорю себе, что бегу за тем, чего нет. Говорю, что пора остановиться, но не останавливаюсь. © Подпёсок

<...> Миссис Волф великолепна. Не в смысле блестящий ум или что-то другое блестящее. А великолепна вообще, тем, что она такая, какая есть, и даже морщинки вокруг еë постаревших глаз были разных оттенков доброты.

Быстро и внезапно сквозь моë сознание посыпались слова. Они падали на дно моих мыслей, и там, на дне, я стал их собирать. Частицы истины, собранные в себе самом.

<...> Отец вместе с супом поглощает свою безнадëжность. Кладëт в рот. Жуëт. Чует на вкус. Глотает. Переваривает. Привыкает к ней.

Он бежит, и в ступнях у него намерение, в глазах - голод, а в голосе - стремление. Я ещë не видел его таким. Чтобы он так свирепо хотел кем-то быть и драться за это.

<...> Город теперь иной. Он весь - надежда и колючки зимнего солнца. Вечером он как будто умирает, нацеливаясь на новое рождение утром.

[Этот тип] больно наглый. Больно резкий, а хуже всего - обаятельный, а с обаятельными всегда трудно иметь дело. Ну, понимаете, если чувак без вопросов гнусная личность, от такого легко отделаться. А вот когда он тебе поневоле нравится, тут уж трудно отбиваться. Где обаяние, там всё может случиться. Смертельная комбинация.

<...> Я потопал домой, уже с обратной стороны наблюдая все свои сомнения. У вас так бывало? Как после каникул, если уезжал. Возвращаешься, и всё вроде то же самое, но воспринимается как-то слегка иначе, чем до отъезда. Потому что смотришь задом наперёд.

Мы выскользнули из дома через чëрный ход примерно без четверти двенадцать: горбы капюшонов над головами, шаг с креном вперëд. Шли спокойно, даже борзо, вдоль по улице, пар изо рта, руки в карманах, шëпот славы засунут в носки. Наше дыхание и сопение процарапывало нас в воздухе, раздирало его, и я казался себе тем чуваком, Юлием Цезарем, пустившимся завоëвывать чужую империю - а мы всего-то шли красть паршивый серо-розовый треугольник, который должен был быть красно-белым

Единственное, что, похоже, никогда не поменяется, - город в его переходный час между днём и вечером. Он неизменно становится сумрачным и чужеватым, отстранённым от происходящих событий. В городе тысячи домов и квартир, и во всех что-то происходит. В каждой какая-то своя история, но не для зрителей. Никто её не знает. И никому нет дела.

Я бросил подушку ему [брату], он перекинул на место. <...> Подушка воняла, и он это знал, и его это напрягало. он захотел про это поговорить, но одно было железно - он нипочём не стал бы её стирать. И вот она снова лежала в углу дивана, воняя. Теперь и я чувствовал вонь, но лишь потому, что Руб эту тему поднял. Может, мне чудилась вонь. Спасибо, Руб.