Я зарекался попадаться на разглядывании людей. По-моему, подсматривать — не такая уж дурная привычка. Вот попадаться — это надо изживать.

Легко таким, как я, ничего не достаётся.
Это не жалоба.
Правда, как есть.
Одна неувязка: у меня по дну мыслей расплёсканы видения. Там у меня слова, и я пытаюсь их собрать.
Записать.

Страницы и слова - это мой мир, распахнутый перед вами, смотрите, трогайте. Оглядываясь, я вижу - расплывчато - ваше лицо, склонённое надо мной. Видите мои глаза?

(надо сказать, я мог бы втрескаться в любое недоразумение, прояви оно каплю интереса)

Ты что, альтернативно одаренный?

Вообще-то, меня копы не бесят. По правде сказать, мне их немного жаль. Эти шляпы. Вся эта дурацкая ковбойская снасть на поясе. И надо выглядеть одновременно суровым и дружелюбно-располагающим. И отпускать усы (хоть мужикам, хоть, случается, и теткам), типа они добавляют солидности. А все эти отжимания, подтягивания, приседания в полицейской академии, прежде чем выдадут лицензию на поедание пончиков.

— Мы волки, — его последняя реплика в разговоре. — А волки всяко выше на пищевой пирамиде. Они шпицев жрать должны, а не выгуливать.

Они смотрели на меня, будто спрашивая: «Чему это ты смеёшься?». Но торопливо шли мимо, к своим жизням, а я стоял, замерев, посреди своей. Вот тогда-то я и решил, что мне надо что-нибудь решить. Мне надо было решить, что я буду делать, кем быть. Я стоял у столба и ждал, чтобы кто-то что-то сделал, пока не понял, что кто-то, которого я жду, – это я сам.

Единственное, что, похоже, никогда не поменяется, – город в его переходный час между днём и вечером. Он неизменно становится сумрачным и чужеватым, отстранённым от происходящих событий. В городе тысячи домов и квартир, и во всех что-то происходит. В каждой какая-то своя история, но не для зрителей. Никто её не знает. И никому нет дела.

Страницы и слова — это мой мир, распахнутый перед вами, смотрите, трогайте.

..если у меня когда-нибудь будет девушка, я буду уважать ее и никогда не обману и не унижу, никогда ничем не раню. Я поклялся в этом с самой твердокаменной верой, что клятву сдержу.

— Я буду ее уважать, — сказал я.

– Уметь что-нибудь лучше всех на свете? – переспросил я. Но не отвести взгляда не сумел. – Любить тебя.

Но когда все заканчивалось, тосковал я по шепоту, по голосу, по человеческому существу, что свернулось бы у меня в объятиях.

нельзя слишком показывать страдание, даже если собственное сердце выжигает тебя изнутри.

Мне хотелось отыскать то место, где рождался ее голос.

Я стал бродить по улицам, чтобы только подумать о ней, чтобы воображать, чем она сейчас занимается, не вспоминает ли, случаем, обо мне.

Голос у нее слышался из какого-то тайного места внутри. Такого, которое, как я наделся, не всякому показывают.

И меня прямо разрывало между любовью к ее лицу и телу и любовью к ее голосу.

...и как бы мне ни нравилось спокойствие у нее на лице, голос мне понравился еще больше. Я запомнил его и пустил звучать внутри меня.

Ничто так не укрепляет волю собаки, как хороший кусок, застрявший в горле.