Цитаты из книги The Border Trilogy

In history there are no control groups. There is no one to tell us what might have been. We weep over the might have been, but there is no might have been. There never was.

Evil is a true thing in Mexico. It goes about on its own legs. Maybe some day it will come to visit you. Maybe it already has. Maybe.

The French have come into my house to mutilate my billiard game. No evil is beyond them.

Finally John Grady asked him if it were not true that should all horses vanish from the face of the earth the soul of the horse would not also perish for there would be nothing out of which to replenish it but the old man only said that it was pointless to speak of there being no horses in the world for God would not permit such a thing.

А у меня дядя родился в Миссури! Однажды вечером, проезжая по тем местам, его папаша пьяный упал с телеги в грязь - вот так и вышло, что он родился в Миссури.

Прошлое, - сказал он, - это всегда спор разных претендентов.

Цель всякой вежливости всего лишь в том, чтобы избежать кровопролития.

... Если женщин все же тянет к мужчинам, отважным до безрассудства, так это всего лишь потому, что втайне, не признаваясь самим себе, они понимают, что если мужчина не способен ради тебя убить, то от него и вовсе нет никакого проку.

- Смотри, какой ты богатенький дяденька, - сказал Билли.

• Как негр на кадиллаке без бензина, - сказал Бойд.

В-общем, повторяю снова: все повести суть одно. Правильно расслышанные, все повести - одно.

Тем, кто оказался слишком пьян, чтобы двигаться оказывали всяческое уважение - им выделили место на тележках среди скарба. Так, словно они пали жертвой некой пагубы, которая запросто может сразить кого угодно.

-Ты его так совсем разбалуешь, - сказал Билли. - Разом бы вышиб из него дурь, да и дело с концомю

• Он-то из меня дурь не вышибает, что ж я-то буду, - возразил Бойд.

Джону Грейди грезился этот лошадиный мир, который был прочнее и долговечнее человеческого, ибо его законы и правила записаны не на каменных скрижалях, а в лошадиных сердцах, где ветры и дожди уже не могли ничего стереть.

Мне, семнадцатилетней, Мексика казалась дорогой старинной вазой, попавшей в руки ребенка. В воздухе пахло грозой. Могло случиться все что угодно. Тогда я думала, что таких, как Густаво и Франсиско, [альтруистов идеалистов] тысячи. Увы, я горько ошибалась. Их оказалось много меньше. В конечном счете выяснилось, что таких, как они, в этом мире больше нет.

Он ехал на закат, навстречу красному ветру, и низкое солнце покрывало его лицо тончайшим слоем меди.

Ветер дул уже не с таким остервенением, но было очень холодно, и багровый диск солнца превратился в овал, сплющенный между рифами облаков линией горизонта.

Ну, ты выбрал самого бешеного? — спросил Джон-Грейди.
Первое место я присуждаю вон тому справа, у него еще башка как ведро.
Мышастому?
Вот именно… Конь-огонь!..
Не перевелись еще знатоки конины.
При чем тут конина! Я знаток бешенства.

Настоящая, глубокая истина истинна также и в сердцах людей, а значит, ее нельзя исказить ни при каком пересказе.