Цитаты из книги The Border Trilogy

"Коней охватывало ощущение страшной беды  - их текучая вольная целостность вдруг оказалась расчлененной на беспомощные одинокие островки. Это было жуткой напастью, от которой не существовало спасения."

...в любой семье есть кто-то такой, кто не похож на других, при этом остальные думают, что они его знают, но они его не знают.

...Этот мир преподносит жестокие уроки. -А для вас какой был самым жестоким? -Не знаю. Может быть просто осознание того, что когда что-то ушло, оно ушло.

Еще старик сказал, что этот мир можно постичь постольку, поскольку он существует в сердцах людей. Ибо мир лишь на первый взгляд кажется местом, где живут люди: на самом деле он сам живёт у людей внутри, а значит, постичь его можно, только заглядывая в их сердца, научившись читать в них, но для этого надо жить с людьми, а не просто скитаться где-то от них поодаль.

Действительно ли в нашем существовании имеется какая-то законченность, какая-то стройная последовательность, или же мы просто вносим систему в хаос, произвольно толкуя скопище разнообразных фактов. Если это и впрямь так, то тогда мы не представляем собой ровным счетом ничего, как бы нам ни хотелось уверить себя и остальных в обратном.

Мир не имеет имени, — сказал он. — Названия холмов и горных кряжей, пустынь и рек существуют только на картах. Мы их выдумали, чтобы не сбиваться с пути. Но сделать это нам пришлось по той причине, что с пути-то мы уже сбились. Мир нельзя потерять. Каждый из нас — это мир. Однако вследствие того, что эти названия и координаты придумали мы сами, они не могут спасти нас. Они не могут за нас найти верный путь.

Вещи отдельно от своих историй не существуют. Вещь — это только форма. Некоторого цвета и размера. Некоторого веса. Когда смысл вещи для нас утрачивается, она теряет даже имя. История — другое дело: она не может лишиться места в этом мире, потому что она и есть это место. Ее-то и следовало здесь искать. Корридо. Песнь. Легенду. Как все корридос, она рассказала бы в конечном счете одну единственную историю, потому что история имеет смысл только одна.

I've been at some pains to tell you about myself because among other reasons I think we should know who our enemies are. I've known people to spend their lives nursing a hatred of phantoms and they were not happy people.

In the Spaniard's heart is a great yearning for freedom, but only his own. A great love of truth and honor in all its forms, but not in its substance. And a deep conviction that nothing can be proven except that it be made to bleed. Virgins, bulls, men. Ultimately God himself.

Если судьба – это закон, то возникает вопрос: подчиняется ли она сама какому-то более могучему закону?

– Всю мою жизнь, – сказал он, – я сталкиваюсь с тем, что все без конца приходят не тогда, когда положено, а непременно позже. И у всех всегда находятся веские причины.

– Да, сэр.

– Но истинная причина всегда одна.

– Да, сэр.

– И знаешь какая?

– Нет, сэр.

– Она в том, что они не умеют держать слово. Это единственная причина, и только она всегда была, есть и будет.

Лампу в хижине он оставил гореть, и мягко освещенное окно сулило тепло и уют. То есть сулило бы кому-нибудь другому. Что до него, то у него со всем этим было покончено, поэтому, перейдя ручей, он выбрал дорогу, которую не мог не выбрать, и пустился по ней не оглядываясь.

Ускакать бы куда-нибудь без оглядки. Туда, где было бы не вспомнить ни дня из прежней жизни. Даже если потом придется обратно ползти на карачках. А как приполз — опять ускакать.

Возможно, они стали врагами по той же причине, по которой прежде были друзьями. Такое часто в этом мире случается.

На землю опускалась тьма. На западе небо было кроваво-красным, но солнца уже не было, в воздухе с криками носились мелкие черные птицы, как бывает перед бурей. Ветер протяжно и противно завывал в дымоходе.

Закат почти погас, оставив в небе лишь темный слоистый пурпур. Таящий в себе холод грядущей тьмы, который уже излился и затопил все вокруг.

— Глянь-кась, отсюда оно куда красивше выглядит, чем когда там бродишь, верно? — Да. Это точно. — Вообще, многие вещи лучше выглядят издалека. — Да ну? — Думаю, да. — Ну да, наверное. Например, жизнь, которую ты прожил. — Ага. И та, которую еще не прожил, тоже.

Пока ты мальчишка, у тебя одни понятия о жизни. А становишься старше, и начинаешь от них помаленьку отходить. Думаю, мало-помалу сводишь все к тому, чтобы было просто поменьше боли.

Действительно, со временем боль утраты проходит, время лечит, но какой ценой? Ценой того, что почившие любимые мало-помалу стираются из памяти сердца, то есть лишаются единственного прибежища, которое у них осталось с прежних времен. Их черты туманятся, голоса слабеют.