Подвиг, №4, 1988

Каково быть осуждённым на казнь? Каково ожидать наступление исполнения приговора? Как будет меняться человек на этом пути? Что, если бы вы оказались в его шкуре? Пережить безопасный вариант фатальной ситуации. Прочувствовав его до кончиков пальцев. А затем просто закрыть книгу. Необычный фетиш.

Если подумать, вся культура сказки строится на этом. Фильмы, книги дают нам рискованные ситуации, в которых хочется оказаться на безопасном расстоянии. Мозг ещё не успел адаптироваться и воспринимает картинку как жизнь (пользуйся). Сливаясь с героем, ты можешь стать им на время. И прожить его жизнь. Почувствовать себя в его шкуре. А затем, пройдя на кончиках пальцев по острию бритвы и всё же не упасть, выдохнуть и спокойно продолжить жить свою тихую жизнь. За это мы любим сюжеты и не можем оторваться от СМИ.

Андреев — мастер описывать душевные колебания человека. Он виртуозно ладит с костлявой рукой, которая, видимо, помогает ему писать их. Ведь так прочувствовать смерть может лишь тот, кто сам бывал на волоске от неё. Так ещё в стольких вариациях её прочувствовать. Полную обречённость. Тотальный провал. Поражаюсь, как он смог всё это увидеть в голове и не сойти с ума. Остановиться, обдумать и написать.

Перед нами простой с виду сюжет. По названию понятно, чем всё закончится. Тем не менее интерес вызывает, как люди, те самые «семь», пройдут это испытание. Что они будут думать, как дышать, что говорить друг другу? Мысли обречённого узника Андреев показывает за прозрачным стеклом. Они террористы и убийцы, но за каждым преступником стоит человек. Кого-то менее жалко, кого-то более. Синдром из Стокгольма определяет сущность этого чувства. Андреев же ловко им манипулирует, заставляя читателя сопереживать тому, кому, в общем-то, и сопереживать нечего.

А как же тут ловко раскрыта тема неправильности всего в момент перехода в мир иной? Это же прелесть. Как война у Толстого. Мы представляем себе смерть как театральную постановку. Одним словом — это необычный день, это особенный день. Каждая деталь в нём выдаёт, что это тот самый день. А тем более если казнь, то провожать так с песней и бархатом. А в жизни всё не так. Обычный серый день. Обычное настроение, да и люди без особого праздника — а тебе умирать сегодня. Как-то неправильно всё это. Невыспавшимся ехать куда-то за город, холодно, темно, тут бы поспать, а тебя через пару часов вешать будут.

Вокруг же летает неуловимая странность всего. Вот я сейчас еду и дышу, хотя вот уже скоро и дышать, и видеть всего и всех не буду. Что сказать в этот момент? Что сказать другу, что сказать врагу? Может, оставить что-то? След? Кому? А часики неумолимо тикают, и мысли лишний раз сбиваются в вопросе, о том ли думать стоит пред концом (иль думать нужно о другом)? Ощущение тотальной неподготовленности к моменту (в школе о нём не рассказывали) сковывает и разрывает сомнениями. Честь же заставляет держаться строго.

Вообще интересно эта человеческая «честь». Ведь в самом деле, любое животное побежит и будет до остервенения бороться до последнего, умрёт в бою, но не даст себя взять. А человек. Венец творения. Готов сдаться и шагать к удавке своими ногами. Зная, что на этом всё. Объясняется всё это совестью, честью и прочими абстрактными вещами (или?), которые так не свойственны нашим братьям меньшим.

Венец венцом, но с ним был артефакт.
И вшитый он, иль всё это прошивка соца?
Вопрос большой. Чего он стоит только?
Ведь автор у прошивки сам из соца.

Мне больше всего в книге запомнился конец. Наверно, потому что я люблю природу. Этот запах утра. Рассвет. Где-то вдалеке море. На улице зима. Снег. И в это прекрасное утро, которое нельзя запечатлеть ни одним снимком. Я стою в кругу семи обречённых. Хочется пожить. Сказать всем: «А пойдём сегодня целый день гулять». Столько много дел нужно сделать. Муся рядом, такая молодая, розовощёкая и красивая. И небо такое светлое и прекрасное. Какой чудесный мир. Иди на все четыре стороны. Всё так доступно. Всё так свободно. Всё так красиво. Вот только...

Одна тысяча девятьсот тридцать седьмой. Огонь репрессий уже полыхает, и жар его постепенно доходит до самых отдаленных провинций Империи. Исподволь, стелясь, его отравляющий дым проникает в жизнь Алма-Аты: исторического музея, совхоза Горный гигант, в редакции газет, в жизнь каждой семьи.
Сапог государства, словно принадлежащий Гулливеру в стране лилипутов, с каждым шагом все опускается и опускается на своих граждан, все давит и давит, и люди исчезают, прилипнув к его подошве или остаются лежать, раздавленные и покалеченные.
Все чаще и чаще находят среди них врагов народа, люди пропадают - исчезают по ночам из своих квартир, со страниц газет, со стен и с досок почета, вымарываются из фотографий. Пресса требует повышенной бдительности, трубит о шпионах, о наставших тяжелых временах, необходимости мобилизоваться, сплотиться и обязательно кого-то уничтожить. Строчатся доносы. В любом необычном поведении видится вредительство, шпионаж.
Словно бы меняется воздух в Империи. Меняются нормы. Меняются люди. То, что раньше казалось недопустимым, невозможным в обстановке тотальной мобилизации (на борьбу уже не важно с кем), теперь возможно. Возможно все. Все для победы! Уже не важно над кем. Евреи? Врачи? Политические оппоненты? Троцкисты? Высший командный состав красной армии? Коммунисты (особенно, те, из первых)? Казаки? Дворяне? Зажиточные крестьяне? Интеллигенция? Поляки? Иностранные агенты? Список бесконечен.
Рождается новая реальность. Размываются понятия добра и зла. Меняются люди, не желает меняться Хранитель. Что за древности он охраняет? Ужели это только черепки да черепа? А, может, древности - это то, что становится ненужным в этом построенном новом мире: порядочность, критический ум, доброжелательность по отношению к людям, неприятие стукачества, образованность, честность, прямота, откровенность. Кажется, хранитель свой бравадой, своими необдуманными, да что уж там, просто смертельно опасными поступками и словами (!) словно бы борется за стремительно ускользающую нормальность мира. Смотреть на это страшновато. Это и храбрость, и невозможность поверить, нежелание верить в происходящее, настолько оно невероятно, ненормально.
Эта книга - зачин. Мы из солнечной, чудно описанной автором Алма-Аты, похрустывая сочным яблочком сорта апорт, сидя на башне храма, наблюдаем, слегка отстраненно и безэмоционально (как и положено ученому) за рождением террора. Расцветет он в следующей части - в книге под названием "Факультет ненужных вещей".

Роман «Хранитель древностей» нужно читать в Алматы (использую форму названия, принятую сейчас; сам Домбровский, конечно же, пишет об Алма-Ате). Мне повезло. Я не просто прочел эту книгу, к которой очень долго шел. Но читал ее ровно в тех местах, где ее писал Юрий Осипович. Поэтому после нескольких десятков страниц можно выйти на улицу (лучше вечером, чтобы были скрыты излишне выпирающие приметы современности), прогуляться по парку, где постоянно бывал и сам писатель, и его герой Георгий Зыбин. Обойти вокруг Вознесенского собора, порадоваться, что планы директора музея снести его и построить новое светлое здание не состоялись. Послушать журчание Алматинки. Насладиться ароматом изнывающих от жары и духоты деревьев. Дойти до Зеленого базара с его суетой и практицизмом (про базар в «Хранителе» слова нет – это уже из «Факультета ненужных вещей»). Или доехать до «Горного гиганта», давно поглощенного новой современной Алматой.

Пребывающий здесь в ссылке Домбровский пишет о городе с огромной любовью и страстью настоящего поэта. И это чувство совершенно понятно даже сейчас, спустя более полвека после того, как писался роман, и спустя почти девяносто лет после описываемых в книге событий. Удивительный, очень домашний город, возникший давным-давно как форпост Российской империи в Туркестане. Отчасти «Хранитель» - книга о любви к этим местам и людям, живущим здесь.

Но прежде всего роман о страхе, который облепил всех людей в СССР в 30-е годы, даже в удаленных от московского центра местах. Герой, как и многие люди, здесь – в ссылке. На темных дачах скрываются кабинеты следователей НКВД, бдительно ищущих врагов народа. И готовых их найти где угодно – в неправильной газетной статье, в излишнем интересе к древности, в неправильной биографии, в случайных словах… Доносы и доносчики сжимают свой круг вокруг своих жертв. Домбровский не пишет хронику сталинских репрессий, он восстанавливает атмосферу липкого ужаса преследуемых, перемешанную с жарким воздухом Казахстана.

Безусловно, это книга о людях, одной только силой духа противостоящих страху и империи в её худших проявлениях. О Георгии Зыбине, рядовом сотруднике музея, о его смелом и уверенном директоре, о старом разнорабочем и охраннике, любящем жизнь, о честном редакторе газеты, по-своему защищающем авторов и правду, о которой пишет в своем издании, о простых людях, сохраняющих себя и своих близких.

Не стоит излишне придерживаться сюжета – вы можете даже не найти его в романе. Музейные дела, неудавшаяся экспедиция, несчастный удав, то ли скрывающийся в горах, то ли привидевшийся аульным жителям. Статейки в местных газетах, интриги в советских учреждениях, судьбы людей на весах истории. Скорее «Хранитель» возникает на стыке торжествующего в XX веке реализма и экспрессионизма, вероятно проникшего в стиль от Домбровского-поэта. Даже не называя напрямую чувств и эмоций, он рисует картину жизни хороших и не очень хороших людей в страшные времена. Прекрасного старика-пьяницы, сурового бригадира, трогательной начальницы отдела хранения Клары Файзулаевны, безумной в энтузиазме массовички и похожей на смерть машинистки, всегда присутствующей при отправке очередного человека в заключение.

Поэт, экспрессионист, автор фантастических романов (фантастических по таланту и силе) – совершенно иной писатель в череде советских авторов. Несколько арестов, ссылок, тюрем – и абсолютно непреклонный свободный дух, ничем этим не сломленный. (Вероятно, из-за невозможности сломать писателя его не арестовали и не заключили снова в тюрьму или психлечебницу, а убили в 1978 году). Домбровский – не Шаламов, который захлебывается в ужасе того, какими способами ломаются люди в сталинских лагерях. Не Рыбаков, документально, публицистически обличающий тоталитарный советский режим. Это уверенный в себе и своем предназначении поэт и ученый. Он запер себя в башне из слоновой кости (на самом деле в колокольне Вознесенского собора, где находится его музейный кабинет) и удивляется, зачем его беспокоят и чего от него хотят эти ужасные, по сути не образованные, люди. Но за стеной уже звучит страшная колыбельная про смерть.

Здесь я намеренно путаю писателя и его героя – хранителя музейных ценностей. Роман автобиографичен, как любое стихотворение или поэма. Да-да, читайте «Хранителя» как поэму – о любви, о страхе, о времени, о человеке, который прежде всего человек. И немного про удава, который обернулся убитым полозом. Вот не люблю я змей, а полоза жалко. Он стал еще одной жертвой страшного сталинского режима.

За чтением романа, я прочувствовал Юрия Осиповича сначала как соседа, потом – как поэта, и, наконец, как великого русского писателя, который до сих пор не оценен по заслугам. Лучшие русские романы второй половины прошлого века написаны именно Домбровским. Его «Факультет» выпустил отдельной книжкой «Новый мир» в годы Перестройки. Это был не только глоток свежего воздуха, но еще и признание того, что этот роман и его автор выбиваются из общего ряда советских писателей и претендует на вхождение в Пантеон.

Отдельная благодарность Редакции Елены Шубиной за книгу – с приложением «Записок Зыбина» и главы о немецком консуле. Внутри романа они кажутся лишними, но читая их отдельно, после сюжета, лучше понимаешь замысел и пафос автора. Помимо прочего, это мое возвращение к чтению русскоязычной литературы после двух лет абсолютной невозможности взять в руки книгу, написанную на русском языке. Счастливое возвращение – к великому писателю и отличному роману. Сейчас на моем столе лежит «Факультет ненужных вещей».

август 2024

Андреев пишет обволакивающе, успокаивающе, сладко; да только пишет про страшные вещи. Смерть здесь куда более ощутимая, чем в книгах, где она введена и названа. Пик отчаянья не просто задан и достигнут, он пройден - семь человек, некоторые их которых сведены друг с другом просто потому что оптом выгоднее - повешены, жизнь движется дальше, снег хрустит под ногами конвоиров.

Я восхищена автором. Будем честны, никакого сюжета здесь нет - пока что у Андреева я вообще не встречала Сюжет - но автор и не для этого пишет. Андреевский язык, образность, атмосферность - он рисует все чувства и переживания героев так, будто ты сам все это ощущаешь на своей шкуре. Живо, сочно, хлестко.

Рассказ для тех, кому нужен экзистенциальное, но целительное отчаянье - отчаянье того, что все было до нас и все будет после нас, а мы не одиноки. Но для тех, у кого опора под ногами все ещё есть.

Хочется сразу отказаться от пафоса по поводу темы книги, её незавидной судьбы, поскольку темы трагических страниц истории априорно считаются неприкосновенными, а книги большинством читателей оцениваются высоко вне зависимости от литературной составляющей. А если книга не издавалась в СССР, то это автоматически делает её выдающейся.

К счастью, с Домбровским всё не так, в первую очередь книга хороша сама по себе, я хочу отметить чрезвычайно сильные эмоции, добытые за счёт художественного мастерства и какой-то дьявольской расчётливости автора, а не путём муссирования впечатляющих подробностей.

Для начала, роман автобиографичен и двучастен. Вторую часть  Юрий Домбровский - Факультет ненужных вещей   читать нужно, хотя "Хранитель" вполне самостоятельное произведение. Во-вторых, (это я чтобы не захлебнуться эмоциями пытаюсь всё по полочкам разложить, упорядочить, тэксзать...) он совершенно достоверный. Ни разу не возникло у меня противного ощущения - "врёт!". В-третьих, книга обалденно увлекательная. Для меня, есессно. А как можно не увлечься, когда с самого начала ничего не понятно - вроде как какая-то этонграфически-историческая байка, или историко-археологическая, или социально-историческая? Да вроде нет, несмотря на обилие перечисленных материалов, роман живой с живыми, и не просто так, а с пронзительно-живыми героями, подробными диалогами, которые не хочется прерывать и стремительными описаниями пейзажей и интерьеров, настолько точными, что прочитав, однозначно чувствуешь себя там, на месте. А яблоки? А запахи? А деды? Ну, в дедов я влюбилась моментально и без памяти, они ж своими "фатальонами" и "Бова-конструктором", пьянством, хитростью, несговорчивостью не то, что снижают градус напряжения, напротив, их нормальность противостоит ненормальности происходящего. Потому что происходит страшное: постепенное и подспудное нарастание страха. И страх такой мерзкий, противный, неявный, безнадёжный. Его нет в начале книги вообще, она залита светом, ярким и бескомпромиссным, она из яблок, деревянных построек и "резных полотенец" Алма-Аты, ещё недавно крепости Верный, из жары и пыли, картин Хлудова, прохлады чердака и тайн, которые он хранит, из россказней столяра, камней, костей и черепков. И хранитель древностей, он же рассказчик, спокойно занимается своим делом, заполняет карточки и ворчит:

А потом выползает страх. Его не видно, он почти неощутим, просто небольшой дискомфорт, словно шорох в траве в безветренный день, он вроде бы экзистенциальный. И хранитель его ощущает:

Тем временем страх разрастается, ширится и множится. Ничего страшного не происходит, всё вроде бы штатно, а Потапов изловил-таки "Бову-конструктора". Но приходит жуть - медведь -

"Все люди-то спят,Все звери-то спят!
Одна старуха не спит,
У огня сидит,
Мою шерсть прядет,
Мою лапу варит.
Скырлы, скырлы, скырлы,
Отдай, старуха, мою лапу"

... Катарсис.

Чуете куда завёл автор? В философский роман, наполненный атмосферой страха, безвоздушности, невозможности жизни. Есть ли выход для героев книги, для автора книги? Намёк в приложении "Из записок Зыбина". Очень правильным полагаю исключение главы о немецком консуле из текста романа. Явный детерминизм и определённая дьявольщина с прямым упоминанием Булгакова, размыли бы направление основной мысли романа. Отдельным приложением же она очень хороша. Для полной ясности всё-таки нужно читать "Факультет ненужных вещей". Как всегда завидую всем, кто будет читать впервые)))

Семь человек, которые ожидают казни. Все, с точки зрения закона, заслужено. Противником же смертной казни в жизни я стала ещё до повести. Но впереди зарисовки семерых, которым вскоре придется пройти на виселицу. И каждый со своей личностью, а порой - ещё и историей.

Да, каждый виноват. Пятеро из революционного кружка, которые пытаются изменить мир с помощью терроризма. Вчитываясь в истории хочется только вздыхать от их юности и глупости, игра в героев, скатившаяся в преступление. Благими намерениями и идеями нигилизма дорога на эшафот выложена. Ещё один - странный эстонец с идиотическими чертами, которого стоит содержать где-то под строгим надзором с возможностью работать и заниматься чем-то для души. Но кто будет так заботиться о каком-то крестьянине? Да прожженный преступник, привыкший грабить, убивать и пробиваться как можно и нельзя. С таким рядом жить страшно, хоть Андреев и подчеркивает в нём человеческое насколько возможно. Да, не хочу такого соседа, но и смерти его не хочу. Впрочем, мои желания значения не имеют.

Автор всего несколькими мазками чертит ужас физического воплощения приговора. Основный контраст на сочетании приближающихся казни и весны, дня, света, тепла. Героев жалко, хотя их поступки принимать не обязательно. Но во всем этом есть крупицы светлого, когда в последние дни и часы кое-кто из них пробуждается от долгой внутренней спячки, вспоминает, как радоваться и любить. Жестоко, но хочется найти хоть какой-то смысл в смерти семи человек.

Станет ли после их казни мир лучше и безопаснее? Нет. Причины, приведшие каждого из них на виселицу, остались и породят новых смертников и новые печали. Есть ли в "Рассказе о семи повешенных" подсказка, как избежать этого? Нет. Только напоминание, что в жизни любого есть своя искра и хорошо бы найти иной способ наказания и исправления преступников.

Рассказ, написанный не с целью поведать о сюжете, которого здесь и нет, а распахнуть дверь в то потаенное, что сидит в любом человеке и старательно "забывается", потому как любая мысль о смерти кажется провокацией, кликанием.
Не верьте названию: их не семь, а восемь человек, думающих о смерти. Просто одному из них, министру, "повезло": он, как и все остальные, точно знал, когда и во сколько умрет (завтра ровно в час пополудни), но его встреча с предками отложилась на неопределенное время.
Остальные, пятеро террористов, крестьянин и разбойник с большой дороги, остались в одиночных камерах наедине со своими мыслями. Кто-то на пороге между жизнью и смертью просто распадался как личность: липкий панический страх накинул черноту на глаза, приостановил ток крови, отчего движения замедлились, а в голове не осталось ни одной мысли - только стук сердца и страх. Кто-то по инерции продолжил в оставшиеся сутки жить "как обычно": делал гимнастику, закалялся, переживал за других, рассуждал о своем месте в мире.
Жизнь не обманешь: она не только в мыслях, которые можно занять другим, она не только в здоровом теле, которое можно натренировать до потной усталости - она сидит глубоко-глубоко, изредка подталкивает сердце снизу, отчего накатывает оно.

Аарргх! Да это же самое настоящее пособие по погружению обывателя в состояние ангедонии! Если вы из любителей пустить слезу умиления завидев пукающую панду - приступая к чтению избавьтесь от табачных, вино-водочных, колюще-режущих, а также от гармонирующих с вашей шеей изделий; либо если вам надоело идти по жизни такой размазней - все это непременно приобретите. Чудесно.

Будучи знакомым с "Красным смехом" того же Андреева, зная что повесть сравнивают со "Стеной" Сартра - несложно было представить общую атмосферу книги и вооружиться чем-то вроде :-|. Я же, в который раз, посреди книги неожиданно обнаружил, что гол как сокОл и как итог: чуть соплей и общее состояние опустошенности приобрел. Эдакое безобразие.

Читая, в очередной раз негодовал по поводу отзыва Л.Н.Толстого о творчестве автора:

Черт побери, Лев Николаевич, вы о чем?! Неудобно, конечно, противоречить мнению эдакого мастодонта от литературы, но рассматривать творчество Андреева как то, чем хотят напугать - несуразно что-ли. Андреев это не Гоголь с его "Вием", не Брэм Стокер и не, тьфу ты, Клайв Баркер. Андреев - это как если бы весь многотомный депрессняк Достоевского засунуть в одну повесть; или (если сравнение с другим мастодонтом вас смущает) как если бы знаменитый монолог Летова "Человека убило автобусом" растянуть в одну же повесть. Андреев, он такой Андреев ©.

Атмосфера — 10
Персонажи — 10
Слог — 10

Леонида Андреева в наше время незаслуженно забыли. Поэтому грех не оценить книгу, исследующую поведение заключённого, обреченного на смертную казнь. Но здесь всё гораздо более реалистичнее, чем у Набокова в "Приглашении на казнь".
Правда, как и у него, в названии есть спойлер. И тут опять не играет роли, знаешь ли конечную судьбу героев – тут важно, через что они к ней придут. А придут они к повешению через экзистенциальные размышления о смерти, боге, бессмысленности бытия. Не все герои, кстати, способны на такие мысли. Кто-то занят физическим совершенствованием, кто-то – душевными муками, а кто-то пытается до конца осознать свою скорую смерть.
Скорая казнь в этой повести рассматривается сразу с семи (!) точек зрения. Некоторые из них схожи, другие – противоположны друг другу. И герои-революционеры совсем разные, пусть и преследуют одну цель – свержение царя.
Самое интересное в повести – это динамика развития отношений к скорой смерти каждого из героев. В один день кто-то из них способен принять её по-философски мудро, но на другой день он будет бросаться на стены и плакать, как не хочет умирать. В этом весь Андреев – показывает экзистенциальную бездну во всей её глубине, не боясь, что читатель туда упадёт. Сам-то он из неё не вылезал.
Если вы всё ещё не уверены, достойна ли эта книга вашего внимания, просто приведу слова Толстого (которому посвящена повесть, к слову) насчёт этой книги. Говорил граф, что даже он сам никогда не взялся бы за эту тему – сил художественных не хватило бы. А у Андреева хватило. Читаем уже хотя бы поэтому.