Цитаты из книги Рассказы

Перевод Валерия Брюсова, 1-я редакция (1905)14

ВОРОН

Поэма Эдгара По

Как-то в полночь, в час ненастный, утомленный, безучастный Я над старыми томами веком проклятых наук, Забываясь, наклонялся, снам иль думам предавался, Вдруг раздался – я услышал – вдруг раздался тихий стук, "Это – гость", – так прошептал я, вдруг расслышав тихий стук, Прошептал, проснувшись вдруг. А! я помню слишком ясно: был декабрь и час ненастный. От камина отблеск красный на полу чертил свой круг. Как я утра жаждал страстно! как безумно, как напрасно В книгах я искал забвенья беспощадно долгих мук, Об утраченной Леноре беспощадно долгих мук, О мечте, чье имя – звук! Занавесок шелк качался, тихий шорох раздавался, Из углов ко мне тянулись сотни чуждых, смутных рук. В этой комнате пустынной страх зловещий, беспричинный Рос на сердце с ночью длинной… Вдруг раздался тихий стук. "Это – гость, – так прошептал я, вдруг расслышав тихий стук, – Гость, ко мне зашедший друг". И, собой овладевая, громко я сказал, вставая: "Кто б ты ни был, кто стучишься, извини мне, добрый друг! Утомленный, задремал я, и не сразу услыхал я, И не сразу расслыхал я твой у двери робкий стук". Извиняясь так, я настежь дверь свою раскрыл на стук… Тьма – и только тьма вокруг! И стоял я одиноко, как над пропастью глубокой. С несказанными мечтами я смотрел на темный луг. Тьма была мертва для взора, но, как зов далекий хора, Прозвучало вдруг "Ленора" – тихий отзвук долгих мук. Это я шепнул "Ленора" – тихий отзвук долгих мук. И во мраке умер звук. Я вернулся потрясенный, этим зовом опьяненный, Но лишь дверь свою закрыл я, вдруг раздался прежний стук. Сердце сжал мне страх недавний, но сказал я: "Это в ставни Бьется ветер своенравный – неразумен мой испуг! Это в ставни бьется ветер – неразумен мой испуг! Ветер создал этот стук!" Страх рассудком успокоя, растворил свое окно я… И времен прошедших Ворон в мой покой ворвался вдруг. Колыхая крылья чинно, он по комнате пустынной, С гордым видом господина, облетел вдоль стен вокруг. И на бюст Паллады сел он, облетев вдоль стен вокруг. Сел в углу, как старый друг. Привиденьем онемелым, черный весь, на шлеме белом Он сидел. Я улыбнулся, и сказал ему тогда: "Царство воронов – гробница; как же ты зовешься, птица, В мире мертвых, где струится тихо Стиксова вода? Как тебя зовут, где тихо льется Стиксова вода?" Каркнул Ворон: "Никогда!" Смысла мало было в этом, но смущен я был ответом Черной птицы, вещей птицы, той, чье карканье – беда. В первый раз еще ненастье занесло в приют несчастья, Занесло в приют, где счастья не осталось и следа, К несчастливцу, в ком Надежды не осталось и следа, Птицу с кличкой "Никогда". С шлема белого Паллады вниз глядел он без пощады И, жестоким приговором безнадежного суда, Повторял одно он слово – так спокойно, так сурово, Словно не было другого для меня уж навсегда. "Но меня, – сказал я, – завтра он покинет навсегда". Каркнул Ворон: "Никогда!" И ответом вновь смущенный, я подумал, потрясенный: «"У несчастного безумца жил он долгие года, У того, кого терзали неудачи и печали, У того, кому слагали песни горе и нужда. Ко всему припев единый знали горе и нужда, И припев тот: "Никогда!"» И глубоко в кресло сел я, и на птицу все смотрел я. Дум печальных, безотрадных развивалась череда. "Что, – я думал, – он пророчит, что сказать мне, вещий, хочет, Черный ворон, птица ночи, криком Страшного Суда, Что пророчит приговором беспощадного суда, Грозным словом: "Никогда"? Черной птицы, птицы ночи, в сердце мне вонзались очи, Дум печальных, безотрадных развивалась череда. Головой на шелк измятый преклонясь, тоской объятый, Думал я: она когда-то, весела и молода, Так склонялась, но уж больше, весела и молода, Не склонится никогда! Но померкнул свет во взорах; я услышал легкий шорох, Словно ангелы скользили в мире будней и труда. Из кадильниц их куренья лили в грудь успокоенье… Я воскликнул: "Вот забвенье! пей забвенье без стыда! Сердце! посланную Богом пей омегу без стыда!" Каркнул Ворон: "Никогда!" "А, – вскричал я, – послан кем он, этот ворон или демон! Искусителем иль бурей послан темный дух сюда! Все равно мне! все равно мне! горя в мире нет огромней, Нет пророка вероломней, – пусть же скажет он, когда Я найду забвенье горю! пусть же скажет он, когда!" Каркнул Ворон: "Никогда!" «А, – вскричал я, – послан кем он, этот ворон или демон! Этим небом, что над нами, часом Страшного Суда, Пусть он скажет, заклинаю, что, взнесясь к святому раю, Я узнаю, я узнаю – ту, кто в сердце здесь, всегда! Ту, которую "Ленора" звали ангелы всегда!» Каркнул Ворон: "Никогда!" "Нет,- вскричал я,- прочь отсюда, темный дух! я верю в чудо! Удались в свой мир, где вечно плещет Стиксова вода! Чтоб один я вновь остался! чтоб тот звук, что повторялся Здесь так часто, затерялся в черной ночи навсегда! Вынь свой клюв из сердца! Слышишь! Прочь отсюда навсегда!" Каркнул Ворон: "Никогда!" И вонзил мне в сердце взор он, и сидит поныне Ворон Предо мной на белом шлеме, Ворон тот, чей крик беда! И не ведая забвенья, на его взираю тень я, На ее гляжу движенья – долго, долгие года. И душа из черной тени – пусть идут, идут года – Не восстанет никогда!

Словомъ, въ этихъ семи чертогахъ бродили живые сны. Они искажались — эти сны — то здѣсь, то тамъ, принимая окраску комнатъ, и какъ-бы производя музыку оркестра звуками своихъ шаговъ и ихъ отзвуками. И, время отъ времени, опять бьютъ эбеновые часы, стоящіе въ бархатномъ чертогѣ; и тогда, на мгновеніе, все утихаетъ, и все молчитъ, кромѣ голоса часовъ. Сны застываютъ въ своихъ очертаніяхъ и позахъ. Но бронзовое эхо замираетъ — оно длится только мигъ — и тихій сдержанный смѣхъ стремится вослѣдъ улетающимъ звукамъ.

Перевод Altalena (Владимира Жаботинского), 1-й вариант (не позже 1901, опубл. 1903)13

ВОРОН

(Поэма Эдгара Поэ)

Как-то в полночь, утомленный, я забылся, полусонный, Над таинственным значеньем фолианта одного; Я дремал, и все молчало… Что-то мягко прозвучало – Что-то тихо застучало у порога моего. Я подумал: "То стучится гость у входа моего – Гость, и больше ничего". Помню все, как это было: мрак – декабрь – ненастье выло – Гас очаг мой – так уныло падал отблеск от него… Не светало… Что за муки! Не могла мне глубь науки Дать забвенье о разлуке с девой сердца моего – О Леноре, взятой в Небо прочь из дома моего, – Не оставив ничего… Шелест шелка, шум и шорох в мягких пурпуровых шторах – Чуткой, жуткой странной дрожью проникал меня всего; И, смиряя страх минутный, я шепнул в тревоге смутной: "То стучится бесприютный гость у входа моего – Поздний путник там стучится у порога моего – Гость, и больше ничего". Стихло сердце понемногу. Я направился к порогу, Восклицая: "Вы простите – я промедлил оттого, Что дремал в унылой скуке – и проснулся лишь при стуке – При неясном, легком звуке у порога моего" – И широко распахнул я дверь жилища моего – Мрак, и больше ничего. Мрак бездонный озирая, там стоял я, замирая В ощущеньях, человеку незнакомых до того; Но царила тьма сурово средь безмолвия ночного, И единственное слово чуть прорезало его – Зов: "Ленора…" – Только эхо повторило мне его – Эхо, больше ничего… И, смущенный непонятно, я лишь шаг ступил обратно – Снова стук – уже слышнее, чем звучал он до того. Я промолвил: "Что дрожу я? Ветер ставни рвет, бушуя, – Наконец-то разрешу я, в чем здесь скрыто волшебство – Это ставень, это буря: весь секрет и волшебство – Вихрь, и больше ничего". Я толкнул окно, и рама подалась, и плавно, прямо Вышел статный, древний Ворон – старой сказки божество; Без поклона, смело, гордо, он прошел легко и твердо, – Воспарил, с осанкой лорда, к верху входа моего И вверху, на бюст Паллады у порога моего Сел – и больше ничего. Оглядев его пытливо, сквозь печаль мою тоскливо Улыбнулся я, – так важен был и вид его, и взор: "Ты без рыцарского знака – смотришь рыцарем, однако, Сын страны, где в царстве Мрака Ночь раскинула шатер! Как зовут тебя в том царстве, где стоит Ее шатер?" Каркнул Ворон: "Nevermore". Изумился я сначала: слово ясно прозвучало, Как удар – но что за имя "Никогда "? И до сих пор Был ли смертный в мире целом, в чьем жилище опустелом Над дверьми, на бюсте белом, словно призрак древних пор, Сел бы важный, мрачный, хмурый, черный Ворон древних И назвался "Nevermore"? Но, прокаркав это слово, вновь молчал уж он сурово, Точно, в нем излив всю душу, вновь замкнул ее затвор. Он сидел легко и статно – и шепнул я еле внятно: "Завтра утром невозвратно улетит он на простор – Как друзья – как все надежды, улетит он на простор…" Каркнул Ворон: "Nevermore". Содрогнулся я при этом, поражен таким ответом, И сказал ему: "Наверно господин твой с давних пор Беспощадно и жестоко был постигнут гневом Рока, И отчаялся глубоко, и, судьбе своей в укор, Затвердил, как песню скорби, этот горестный укор – Этот возглас "Nevermore"… И, вперяя взор пытливый, я с улыбкою тоскливой Опустился тихо в кресла, дал мечте своей простор; И на бархатные складки я поник, ища разгадки, – Что сказал он, мрачный, гадкий, гордый Ворон древних пор, – Что хотел сказать зловещий хмурый Ворон древних пор Этим скорбным "nevermore"… Я сидел, объятый думой, неподвижный и угрюмый, И смотрел в его горящий, пепелящий душу взор; Мысль одна сменялась новой, – в креслах замер я, суровый, А на бархат их лиловый лампа свет лила в упор, – Ах, на бархат их лиловый, озаренный так в упор, Ей не сесть уж – nevermore! Чу!., провеяли незримо словно крылья серафима – Звон кадила – благовонья – шелест ног о мой ковер: "Это Небо за моленья шлет мне чашу исцеленья, Благо мира и забвенья мне даруя с этих пор! Дай! я выпью и Ленору позабуду с этих пор!" Каркнул Ворон: "Nevermore". "Адский дух иль тварь земная, – произнес я, замирая, – Ты – пророк. И раз уж дьявол или вихрей буйный спор Занесли тебя, крылатый, в дом мой, Ужасом объятый, В этот дом, куда проклятый Рок обрушил свой топор, – Говори: пройдет ли рана, что нанес его топор?" Каркнул Ворон: "Nevermore". "Адский дух иль тварь земная, – повторил я, замирая, – Ты – пророк. Во имя Неба, – говори: превыше гор, Там, где Рай наш легендарный – там найду ль я, благодарный, Душу девы лучезарной, взятой Богом в Божий хор- Душу той, кого Ленорой именует Божий хор?" Каркнул Ворон: "Nevermore". "Если так, то вон, Нечистый! в царство Ночи вновь умчись ты! Гневно крикнул я, вставая, – этот черный твой убор Для меня в моей кручине стал эмблемой лжи отныне – Дай мне снова быть в пустыне! Прочь! верни душе простор! Не терзай, не рви мне сердца, прочь, умчися на простор!" Каркнул Ворон: "Nevermore". И сидит, сидит с тех пор он, неподвижный черный Ворон, Над дверьми, на белом бюсте, – там сидит он до сих пор, Злыми взорами блистая, – верно так глядит, мечтая, Демон; тень его густая грузно пала на ковер – И душе из этой тени, что ложится на ковер, Не подняться – nevermore!

ПЕРЕВОДЫ СЕРЕБЯРЯНОГО ВЕКА И ДОВОЕННОГО ПЕРИОДА (1890-1936) Перевод Дмитрия Мережковского (1890)11

Погруженный в скорбь немую и усталый, в ночь глухую, Раз, когда поник в дремоте я над книгой одного Из забытых миром знаний, книгой полной обаяний, – Стук донесся, стук нежданный в двери дома моего: "Это путник постучался в двери дома моего, Только путник- больше ничего". В декабре-я помню-было это полночью унылой. В очаге под пеплом угли разгорались иногда. Груды книг не утоляли ни на миг моей печали- Об утраченной Леноре, той, чье имя навсегда- В сонме ангелов-Ленора, той, чье имя навсегда В этом мире стерлось- без следа. От дыханья ночи бурной занавески шелк пурпурный Шелестел, и непонятный страх рождался от всего. Думал, сердце успокою, все еще твердил порою: "Это гость стучится робко в двери дома моего, "Запоздалый гость стучится в двери дома моего, Только гость – и больше ничего!" И когда преодолело сердце страх, я молвил смело: "Вы простите мне, обидеть не хотел я никого; "Я на миг уснул тревожно: слишком тихо, осторожно, – "Слишком тихо вы стучались в двери дома моего…" И открыл тогда я настежь двери дома моего- Мрак ночной, – и больше ничего. Все, что дух мой волновало, все, что снилось и смущало, До сих пор не посещало в этом мире никого. И ни голоса, ни знака – из таинственного мрака… Вдруг "Ленора!" прозвучало близ жилища моего… Сам шепнул я это имя, и проснулось от него Только эхо – больше ничего. Но душа моя горела, притворил я дверь несмело. Стук опять раздался громче; я подумал: "ничего, "Это стук в окне случайный, никакой здесь нету тайны: "Посмотрю и успокою трепет сердца моего, "Успокою на мгновенье трепет сердца моего. Это ветер, – больше ничего". Я открыл окно, и странный гость полночный, гость нежданный, Ворон царственный влетает; я привета от него Не дождался. Но отважно, – как хозяин, гордо, важно Полетел он прямо к двери, к двери дома моего, И вспорхнул на бюст Паллады, сел так тихо на него, Тихо сел, – и больше ничего. Как ни грустно, как ни больно, – улыбнулся я невольно И сказал: "Твое коварство победим мы без труда, "Но тебя, мой гость зловещий, Ворон древний. Ворон вещий, "К нам с пределов вечной Ночи прилетающий сюда, "Как зовут в стране, откуда прилетаешь ты сюда?" И ответил Ворон: "Никогда". Говорит так ясно птица, не могу я надивиться. Но казалось, что надежда ей навек была чужда. Тот не жди себе отрады, в чьем дому на бюст Паллады Сядет Ворон над дверями; от несчастья никуда, – Тот, кто Ворона увидел, – не спасется никуда, Ворона, чье имя: "Никогда". Говорил он это слово так печально, так сурово, Что, казалось, в нем всю душу изливал; и вот, когда Недвижим на изваяньи он сидел в немом молчаньи, Я шепнул: "как счастье, дружба улетели навсегда, Улетит и эта птица завтра утром навсегда". И ответил Ворон: "Никогда". И сказал я, вздрогнув снова: "Верно молвить это слово "Научил его хозяин в дни тяжелые, когда "Он преследуем был Роком, и в несчастьи одиноком, "Вместо песни лебединой, в эти долгие года "Для него был стон единый в эти грустные года – Никогда, – уж больше никогда!" Так я думал и невольно улыбнулся, как ни больно. Повернул тихонько кресло к бюсту бледному, туда, Где был Ворон, погрузился в бархат кресел и забылся… "Страшный Ворон, мой ужасный гость, – подумал я тогда- "Страшный, древний Ворон, горе возвещающий всегда, Что же значит крик твой: "Никогда"? Угадать стараюсь тщетно; смотрит Ворон безответно. Свой горящий взор мне в сердце заронил он навсегда. И в раздумьи над загадкой, я поник в дремоте сладкой Головой на бархат, лампой озаренный. Никогда На лиловый бархат кресел, как в счастливые года, Ей уж не склоняться- никогда! И казалось мне: струило дым незримое кадило, Прилетели Серафимы, шелестели иногда Их шаги, как дуновенье: "Это Бог мне шлет забвенье! "Пей же сладкое забвенье, пей, чтоб в сердце навсегда "Об утраченной Леноре стерлась память-навсегда!…" И сказал мне Ворон: "Никогда". "Я молю, пророк зловещий, птица ты иль демон вещий, "Злой ли Дух тебя из Ночи, или вихрь занес сюда "Из пустыни мертвой, вечной, безнадежной, бесконечной, – "Будет ли, молю, скажи мне, будет ли хоть там, куда "Снизойдем мы после смерти, – сердцу отдых навсегда?" И ответил Ворон: "Никогда". "Я молю, пророк зловещий, птица ты иль демон вещий, "Заклинаю небом. Богом, отвечай, в тот день, когда "Я Эдем увижу дальной, обниму ль душой печальной "Душу светлую Леноры, той, чье имя навсегда "В сонме ангелов-Ленора, лучезарной навсегда?" И ответил Ворон: "Никогда". "Прочь!- воскликнул я, вставая, – демон ты иль птица злая. "Прочь!- вернись в пределы Ночи, чтобы больше никогда "Ни одно из перьев черных, не напомнило позорных, "Лживых слов твоих! Оставь же бюст Паллады навсегда, "Из души моей твой образ я исторгну навсегда!" И ответил Ворон: "Никогда". И сидит, сидит с тех пор он там, над дверью черный Ворон, С бюста бледного Паллады не исчезнет никуда. У него такие очи, как у Злого Духа ночи, Сном объятого; и лампа тень бросает. Навсегда К этой тени черной птицы пригвожденный навсегда, – Не воспрянет дух мой- никогда!

Отрывок. перевод С. А. Андреевский