Мадемуазель Клод

Я не люблю тебя! Услышит ли она мои крик? Я не люблю тебя!
Я кричу вновь и вновь, плотно сжав губы, с ненавистью в сердце, с отчаянием, с безнадежной силой. Но эти слова так никогда и не сорвутся с моих губ. Я смотрю на нее и молчу. Я не могу. Время, бесконечное время в наших руках, и ничто его не заполнит, кроме лжи.

Проходя мимо танцевального зала и размышляя о книге, я вдруг понял, что наша жизнь подошла к концу, что задуманная книга — не более чем могильный холм над ней и надо мной, принадлежавшим ей. Это случилось не так давно, но даже после этого я продолжал писать. Почему это так трудно? Почему? Потому что идея «конца» невыносима.

Такой боли я никогда не испытывал прежде, но эта боль врачевала. Когда я полностью выдохся, когда одиночество дошло до того, что уже не могло ранить больней, меня осенило: а ведь эта невыносимая правда должна быть заключена во что-то более грандиозное, чем рамки личного горя, а иначе не жить.

Правда — это только сердцевина неисчерпаемого единства.

То была война, и я, хоть и труп, но посвежел и обнаружил в себе некоторый задор.

Пока глаза ее открыты миру, она будет лежать погасшая, сияющая отраженным светом, словно луна.

Утро: смотрю в бескровный кратер ее лица. Ни морщинки, ни складки, ни пятнышка! Выражение ангела в руках Творца.

Она не знала равновесия: она вечно парила над своими многочисленными индивидуальностями в вакууме собственного «я».

Сегодня по пути к тебе я всерьез подумывал о самоубийстве. Способен ли я на такое — не имеет значения. Главное, теперь я не вижу для самоубийства причин. Жену не вернуть. Я несчастен от рождения. И другим приношу несчастье. Но пока не хочется пропадать…

Подобно тому как город стал огромным надгробием, в котором люди борются за легкую смерть, моя жизнь стала смахивать на могильный холм, который я соорудил из собственной смерти.

Тот человек во мне уже умер, остались лишь его воспоминания; был другой человек, который во мне жив, и этот человек, вроде бы, и есть я сам, но он жив, как живы дерево, скала, дикий зверь

Когда земля покрыта снегом и вокруг необыкновенно тихо, из чудовищных зданий Нью-Йорка исходит музыка гнетущего отчаяния и безысходности — такая, что забываешь о собственной плоти.

Испытавший большую любовь, а это ужасная вещь, и погибший от горя рождается вновь, чтобы не знать ни любви, ни ненависти — только наслаждение.

С каждым словом все возвращается к началу, которое утеряно и никогда не будет найдено, ибо не было ни начала, ни конца, а только то, что выразило себя как начало и конец.

Я брал у тех, кто имел, и давал тем, кто нуждался, и это правильно, я поступил бы точно так же, окажись опять в подобной ситуации.

Каждый человек - музей, вместилище ужасов всего своего племени. Каждый достраивает своё крыло к общему музею ужасов.

Брожу ли я по улицам в полночный час, или рассветный, или в час еще более несуразный, меня не оставляет ощущение тотального собственного одиночества и столь же неподдельной собственной неповторимости.

Люди надрываются, ломают мозги, чтобы изобрести машину, которой сможет управлять и ребенок. Если б я только смог найти того гипотетического ребенка, который, предполагается, будет управлять этой машиной, я бы дал ему в руки молоток и сказал: «Уничтожь! Уничтожь!»

Ты не глуп, тебя легко завести, ты подвержен страсти, но, вроде бы, ты плюешь на то, что с тобой происходит.