Мадемуазель Клод

Однажды вечером я смотрел с крыши Эмпайр-Стейт-билдинг на город, знакомый мне снизу: вот они, в реальной перспективе, люди-муравьи, с которыми я ползал, люди-вши, с которыми боролся. Они двигались в темпе улитки, и, без сомнения, каждый исполнял своё микроскопическое назначение. Их бесплодное безумие вознесло это колоссальное сооружение, ставшее для них предметом гордости и хвастовства. А с самой верхней точки этого колоссального сооружения они спустили цепочку клеток, чтобы заключённые там канарейки щебетали бессмысленным щебетом. На самой вершине их амбиций - комочки жизни, вовсю выщебетывающие себя. А через сотню лет, подумал я, они, возможно, заполнят клетки живыми людьми, людьми веселыми и слабоумными, которые воспоют мир будущего. Возможно, они выведут особую породу щебетунов, чтобы те щебетали, пока другие работают. Возможно, в каждой клетке будет по музыканту или поэту, чтобы жизнь внизу текла без помех, в единстве с камнем, в единстве с лесом - рябящийся, потрескивающий хаос недействительности.

...А подписаться под жизнью вокруг меня вместе с людьми, создавшими этот мир, я не мог. Я не принадлежал их миру столь же определенно, как людоед стоит вне границ цивилизованного общества. Я был переполнен извращенной любовью к предмету в себе - не в философском смысле, но в чувственном, отчаянно чувственном голоде, как будто в этом нестоящем, бросовом предмете, которым все пренебрегли, заключался секрет моего возрождения.
Живя в мире, где все изобиловало новизной, я привязался к старине. В каждой вещи имелась незначительная деталь, которая особенно приковывала мое внимание. У меня был глаз-микроскоп, нацеленный на пороки, на крупицы уродливого, единственно составлявшие для меня прелесть вещи. То, что ставило вещь вне закона, что делало ее непригодной, порочило ее - то притягивало меня и внушало к ней любовь. Если это извращение, то извращение здоровое, учитывая мою непринадлежность к миру, произраставшему вокруг меня. И скоро я сам стал бы похож на вещи, которые обожал: предметом вне закона, бесполезным членом общества. Я безнадежно устарел, это ясно. И все же я сохранял способность удивляться, внушать, питать.

Ужасное ощущение одиночества. Оно висит надо мной годами. Если бы я верил в предначертания звезд, я бы не сомневался, что целиком и полностью нахожусь под влиянием Сатурна. Все, что случилось со мной – произошло слишком поздно, чтобы много значить для меня. Так было и с моим рождением. Намеченное на Рождество, оно запоздало на полчаса. Мне кажется, что я должен стать одной из тех личностей, которым судьба даровала быть рожденным 25 декабря. Адмирал Дьюи родился в этот день, и Иисус Христос тоже… может, и Кришнамурти, не знаю. Так или иначе, я должен был принадлежать к когорте этих парней. Но из-за того, что у моей матери оказалась ухватчивая матка, намертво державшая и не отпускавшая меня, я вышел на свет под иным расположением звезд, иначе говоря, при неблагоприятном раскладе. Они говорят, астрологи, я имею в виду, что мне в дальнейшем будет все лучше и лучше; будущее, фактически, предполагается весьма славное. Но что мне до будущего? Для меня было бы лучше, если бы моя матушка споткнулась на лестнице с утра пораньше 25 декабря и сломала себе шею: тогда и у меня получился бы отличный старт! И когда я принимаюсь думать, где же случилась неувязка, я отхожу мыслью все дальше назад, пока не утыкаюсь в просроченный час рождения. Даже моя мать, известная ядовитым языком, понимала это. «Вечно ты плетешься сзади, как коровий хвост», – вот как она характеризовала меня. Но разве в том моя вина, что она держала меня в своей утробе, пока не прошло время? Судьба уготовала мне быть таким-то и таким-то; и звезды были в правильном сочетании, и я был готов и рвался наружу. Но мне не повезло с матерью, которая не спешила разрешиться от бремени. Может быть, мне и повезло: ведь я не родился идиотом, а мог бы, учитывая обстоятельства. Одно ясно – и это наследие 25 декабря – я родился с комплексом крестной муки. То есть, чтобы быть точнее, я родился фанатиком. Фанатик!