Мадемуазель Клод

Когда я вспоминаю о титанических усилиях, приложенных мною для того,
чтобы дать выход горячей лаве, бурлившей во мне, усилиях, предпринятых
тысячекратно, чтобы приладить в нужном месте отвод и найти хоть одно точное
слово, хоть одну фразу, я неизбежно обращаюсь в мыслях к человеку каменного
века. Понадобилось сто, двести, триста тысяч лет, прежде чем возникла идея
палеолита. Она возникла без всяких усилий, родилась в течение секунды, можно
сказать, по волшебству, хотя все, что случается, -- волшебно. Что-то
случается, а что-то не случается, вот и все. Ничто не добывается в поте и
борьбе. Почти все, что мы зовем жизнью, представляет собою только
бессонницу, мэку, возникшую от того, что мы утратили привычку впадать в сон.
Мы не знаем, как все пустить на самотек. Мы будто попрыгунчик, выскочивший
из коробочки и раскачивающийся на конце пружинки. Чем сильней мы
барахтаемся, тем трудней вернуться обратно.

И только после третьего приема пищи утренние дары, завещанные лживым
альянсом предков, приуменьшаются, и настоящий кремень сущности, счастливый
кремень, выступает из мерзости души. С наступлением ночи вселенная,
уменьшенная до размеров булавочной головки, начинает расширяться. Она
органически расширяется, начиная с исчезающе малой ядерной крупинки так, как
расширяются звездные скопления и залежи минералов. Она въедается в
окружающий хаос, словно крыса в сырную голову. Теперь весь хаос можно
собрать на кончике булавки, но сущность, твое "я", микроскопическое вначале,
из произвольной точки в пространстве увеличивается до размеров вселенной.
Это не то "я", о котором написаны книги, а нестареющее "я", которое было на
тысячелетия ссужено человечеству с именами и датами, "я", которое начинается
и кончается как червь, которое и есть червь в голове сыра, называемой миром.
Подобно тому, как легкое дуновение приводит в движение безбрежный лес, так и
твердокаменное "я", повинуясь непостижимому внутреннему импульсу, начинает
возрастать, и ничто его не остановит в этом росте. Как будто Мороз Красный
Нос за работой, а весь мир -- оконное стекло. Никаких признаков напряжения,
ни звука, ни борьбы, ни отдыха; безжалостно, неумолимо, неослабно
продолжается рост твоего "Я". Только две статьи в счете расходов: "я" и "не
я". И вечность, в которой все развертывается. В этой вечности, не имеющей никакого отношения ко времени
и пространству, случаются интерлюдии, напоминающие оттепель. Форма личности
разрушается, но личность, как климат, остается. Ночью аморфное вещество
личности принимает самые мимолетные формы; просачивается сквозь отверстия, а
странник отпирает свою дверь. Эта дверь, которую имеет тело, ведет к
уничтожению, если открыта во внешний мир. Из этой двери в сказках выходят
маги, и никто никогда не читал о том, что они возвращаются домой в ту же
самую дверь. А если открыть ее внутрь -- там бесчисленные двери,
напоминающие люки: не видно горизонта, воздушных путей, рек, карт, билетов.
Всякая couche -- это остановка только на одну ночь, будь то пять минут или
десять тысяч лет. У дверей нет ручек, и они не изнашиваются. Надо отметить
самое важное -- не видно, где конец. Все эти остановки на ночь, так сказать,
похожи на бесплодные исследования мифа. Можно ощущать свой путь, видеть
ориентиры, наблюдать происходящие явления, можно даже чувствовать себя как
дома. Но нельзя укорениться. Только начнешь "обосновываться", как вся
местность опускается, почва под ногами плывет, созвездия снимаются с якорей,
и вся вселенная, включая непреходящее "я", начинает тихо двигаться, зловеще,
угрожающе спокойно и безмолвно, навстречу неизвестной, невиданной судьбе.
Кажется, все двери открываются разом. Давление возрастает настолько, что
наступает имплозия, и в мягком погружении скелет разрывается на куски.
Должно быть, это и есть тот гигантский коллапс, испытанный Данте, когда он
поместил себя в Ад, но это не дно, которого он коснулся, а сердечник,
мертвый центр, откуда начинается отсчет времени. Здесь возникает комедия, и
кажется отсюда божественной.

Внутри меня словно мегафоны включались: "Иди, догони, достань" и всякая
чушь. Но зачем? Какого хрена? Куда? Как? Я всегда ставлю будильник, чтобы
просыпаться в одно и то же время, но зачем просыпаться, и зачем в одно и то
же? Зачем вставать вообще? Держа в руках маленькую лопатку, я работал как
галерный раб, но не увидел даже проблеска надежды на вознаграждение. Если
продолжать в том же духе, то я вырою яму, глубже которой еще никто не
вырывал. С другой стороны, если мне так уж хочется на другую сторону земли,
не проще ли кинуть лопатку к черту и сесть на аэроплан в Китай? Но тело
следует за умом. То, что просто для тела, не всегда просто уму. И особенно
трудно и непонятно, когда ум и тело расходятся в противоположных
направлениях.

Тем временем
сама земля вращалась, и Гровер знал, что она вращается, и что он вращается
вместе с ней. Но движется ли она куда-нибудь? Гровер, несомненно, задавал
себе этот вопрос и, вне всякого сомнения, отвечал на него так: земля никуда
не движется. Тогда кто сказал, что мы должны куда-то двигаться? Гровер
заинтересовался этим, а также тем, куда все направляют свои стопы, и,
странная вещь, оказалось, что хотя все и движутся каждый к своей цели --
никто не остановится и не задумается, что неизбежная цель для всех одна:
могила. Это озадачило Гровера, поскольку никто не мог убедить его, что
смерть не является неизбежностью, в то время как любой мог убедить кого
угодно, что все другие назначения неопределены. Убежденный в непреложной
неизбежности смерти, Гровер вдруг стал потрясающе преисполнен жизни. Впервые
он начал жить, и притом перестал думать о своей хромоте.

у него не было вовсе никакой теории, лишь
проникновение в самую суть вещей и, в свете каждого нового откровения, жизнь
с минимумом разногласий между открывшейся ему истиной и иллюстрацией этой истины в действии. Естественно, его поведение
казалось окружающим странным. Однако оно не казалось странным тем, кто знал
его на Западном побережье, где он, по его словам, чувствовал себя как рыба в
воде. Видимо, там к нему относились словно к высшему существу, прислушиваясь
к его речам с крайним уважением, почти с трепетом.

Чудо и тайна жизни -- все это задушили в нас, когда мы стали
ответственными членами общества! До тех пор, пока нам не пришлось работать,
мир был очень маленьким, мы жили на опушке мира, на самой границе
неведомого. На что уж мал мир древних греков, а и то он был достаточно
глубок, чтобы предстать перед нами во всем разнообразии приключений и
теорий. И не так уж мал, поскольку таил неограниченные возможности. Я ничего
не выиграл, когда раздвинулся мой мир; напротив, я многое потерял. Мне
хочется становиться все более и более ребенком и выйти за границы детства в
противоположном направлении. Мне хочется идти точно против нормальной линии
развития, вступить в суперинфантильную область бытия, которая будет безумной
и хаотичной, но не такой безумной и хаотичной, как мир вокруг меня. Я
побывал в обличий взрослого, отца, ответственного члена общества. Я
зарабатывал свой хлеб насущный. Я приспособился к миру, не отвечающему моим
устремлениям, Я хочу вырваться из этого раздвинувшегося мира и вновь стать
на границе неведомого мира, который повергнет в тень тот бледный,
односторонний мир. Я хочу уйти от ответственности отцовства к
безответственности неподначального человека, которого нельзя ни принудить,
ни обольстить, ни уговорить, ни подкупить, ни оклеветать.

Как существо из плоти и крови, я каждый день спускаюсь, чтобы стать
бесплотным, бескровным городом, чье совершенство есть сумма всей логики,
несущей смерть мечте. Я сражаюсь против смерти океана, в котором моя
собственная смерть -- исчезающе малая капля. Чтобы поднять мою личную жизнь
хотя бы на долю дюйма над затягивающим в себя морем смерти, я должен иметь
веру сильнее, чем Христова, стать мудрее величайшего из пророков. Мне надо
иметь способность и терпение сформулировать то, что не содержится в языке
нашего времени, ибо то, что сейчас понятно, лишено смысла. Мне не нужны
глаза, ибо они дают лишь образ познанного. Все мое тело должно стать
неизменным пучком света, движущимся с величайшей быстротой, неостановимым,
не оглядывающимся назад, неистощимым. Город растет, будто раковая опухоль; я
должен расти как солнце. Городу вечно чего-нибудь недостает; он --
ненасытная белая вошь, которая должна рано или поздно умереть от истощения.
Я обязан уморить голодом эту белую вошь, которая меня пожирает. Я должен
умереть как город для того чтобы опять стать человеком. Поэтому я затыкаю
уши, глаза, рот.