Человек и пустыня

на самом деле оценка у меня не этой книги. Тут просто нет этих книг которые я у Яковлева читал. Но уверен что и в этой примерно то же самое все.
Революционеры  у него  - ходульные. Картон.
А «старорежимная» жизнь -  живая. Дышащая. Теплая.
Парадокс: человек не верил в революцию. И именно поэтому уцелел.
Зима чувствовала фальшь в его героях-большевиках. Она сама ни во что не верила. Они сами все были фальшивыми.   Разница в одном только моменте. Он был добрый.  А они - нет.
Но разрешала писать про прошлое.
Потому что прошлое мертво. Оно не угрожает.
Оно - музей. Экспонат.
Яковлев спрятал свою неверие в деталь.
В запах хлеба. В скрип половиц. В живое лицо купца.
Революционеры у него -  функции.
Люди старого мира - личности.
Система поняла: он не опасен.
Он не строит новое. Он оплакивает старое.
А оплакивать разрешалось. Если тихо.
Он не врал. Он смещал акцент.
И в этом смещении - вся его правда.
Будущее холодно. Прошлое тепло.
И он выбрал тепло.

...А вот тут он вчистую проговорился. Цитата из него.

Может быть, когда наступит ваше царство,
эти люди взвоют от ужаса. Знаешь ты стихи про
одного царя? Подслушал он, как рабы его, тоскуя,
говорили: „Если бы домой, если бы назад"! Царь
удивился: рабы его жили в прекрасных садах,
наслаждались, „и где же ваш дом"? — спраши­
вает.— „В стране могил". Вот вы затащите на­
ших мужиков в социализм, а они запросятся
назад, на родину, в страну могил. Им там
роднёе.

Это не метафора. Это диагноз.
Социализм для мужика - не освобождение. Изгнание.
«Страна могил» -  не ад. Родина.
Там предки. Там корни. Там смерть понятна, как жизнь.
А социализм - чужбина. Холодная. Искусственная.

Яковлев знал, что пишет.
Знал, что рискует.
Но правда была сильнее.
В этом  - его доброта.
Он не ненавидел мужика. Он жалел.
Понимал: вырвать с корнем -  значит убить.

Зима пропустила эти слова.
Спрятанные в глубине. В устах героя.
Но мы слышим.
Мы слышим голос человека, который видел трагедию там, где другие видели триумф.