Опавшие листья. В двух томах

Удивительно противоречивая натура. Знакомясь с Розановым, невольно приходит мысль о том, где проистекает та граница между переменчивостью и изменой. Хотя Розанов не признавал «предательства» убеждений, ведь он всегда «чувствовал по-разному».

У Розанова не было убеждений, у него была вера в пол, семью и любовь. Он сам указывает, что мысли и взгляды это чушь. Сам он каждый месяц исповедовал разные воззрения и примыкал к различным кругам. Правда, в том возрасте, в котором я его застал на страницах книги, он больше тяготел к консервативному и традиционалистскому крылу. В силу его противоречивости у меня сложились и два противоположных впечатления об этом человеке.

Образ брюзжащего старика. Да Розанов и был стариком, возможно в ранних работах он и выглядел иначе, но в «опавших листьях» он таков. Он и сам со страниц «листьев» вещает надтреснутым голосом, что, мол, ему 57 лет и пишет он для стариков, а молодёжь ему в читателях и не нужна.

О Розанове, что и явилось поводом для моего с ним знакомства, восторженно отзывался Бердяев. Но как же разительны эти две персоны. Бердяев и в своих поздних работах был молод, горяч, свеж и силён. Активен и смел. Розанов же старик и будто всегда им и был. Толстой у него дурак, социализм - чушь, литература - дрянь (но в тоже время он пред ней преклоняется), попы - милы, христианство - пусто. Да его отличительная черта самопротиворечие. Он вечный скептик и бездельник. Его удел – созерцание и критика, но не действие. Он не тот, кто выйдет за пределы своего маленького, мещанского уюта ради Идеи. Да и идеи особенной у него нет, в отличие от других его современников.

Половина трактата занимают его стоны и вздохи. Он самовлюблён и величественен, но величие презирает.

Прочитав предсмертное письмо Розанова, терпящего сильную нужду, Горькому я был поражён. Философ это всегда аристократ по натуре, насколько нужно быть униженным и терпящим, чтобы пасть до раболепного попрошайничества. Это заняло мои мысли – процесс низвержения аристократа. Без презрения, а с сочувствием. На «листьях» выступает человек, который не падал, а всегда был таким. Трусливым и слабым. Он кажется простым в суждениях, а иногда и примитивным традиционалистом.

Его исповедь пропагандирует вполне обывательский образ жизни мещанина. Нет прогрессу, да застою. Особенно мне резанула глаз рассказанная им история о том, как кадет был влюблен в девушку, а мать ему предложила её младшую сестру, мол, не все ли равно, в итоге кадет согласился и все были счастливы... Это же просто край мещанства в начале XX века.

Особенный интерес вызывают его высказывания о том, как его любили некоторые литераторы – Блок, Мережковский. Он, не стесняясь в выражениях, их поносил в прессе, а они ему всегда при встрече кланялись, что вызывало в Розанове искреннее удивление.

И все-таки, какая искренняя, честная душа излилась на страницы «Опавших листьев». Он затрагивает такие жалкие и слабые свои черты, что это вызывает уважение. Он смел в высказываниях. Розанов не боится быть смешным, глупым и описывает всё, даже гаденькое. Будь то ежедневная похоть или плачь о болезни супруги, или истеричный страх смерти. Он не прост или, по крайней мере, не так прост, как кажется. И его «обывательщина» не так проста.

Если первый короб «Опавших листьев» в основном вызывал у меня отторжение, то второй же я принял с нежностью и участием. Розанов – талантливейший писатель. Его отдельная заметка редко превышает одну страницу, а чаще всего занимает одно предложение, но оно закончено и красиво. Этот ворох мыслей и чувств цепляет и резонирует.

На страницах «листьев» раскрывается личность не только Розанова, но и его кроткой и болезненной супруги-«друга», его знакомцев, гимназистов. Они живые, настоящие, непутёвые и интересные.

Розанов - превосходный критик. В этом и заключена причина его идеологических метаний. При желании раскритиковать можно, что угодно, а с такой силой, как у автора, и без веры и убеждённости в своей правоте, невозможно устоять на одной точке. Он твердит, что нужно идти прочь из умствования в реальную жизнь - в семью, быт. И тут он в своём праве. Он прошёл путь от гимназиста-революционера в стиле F… the police до старика в стиле «Боже царя храни», так что нельзя его внести в разряд костных и толстолобых сторонников теории официальной народности. Он живой, движущийся, ищущий истину.

Розанов с силой воздвигает перед читателем вопрос пола, семьи, сексуальности в браке, а для начала XX века и для России это было очень даже революционно. Розанов мне неприятен, не нравится, но в тоже время и нравится, и приятен. «Опавшие листья» же, несомненно, прекрасное, стильное и поэтичное литературное, не философское, произведение.

Всё-таки для того, чтобы читать личные заметки какого-либо человека, нужно особое к нему отношение. Не просто интерес или там уважение. Но ещё и любовь и, наверное, безотчетное доверие. Иначе упоминаемые житейские мелочи надоедают, эгоцентризм утомляет, небрежное изложение мыслей раздражает. У Розанова всё это приобретает какие-то космические масштабы. Я не знала его ни как писателя, ни как философа, но с интересом открыла «Листья», вообще люблю читать воспоминания, дневники, так что настроена была благожелательно. И после первых же страниц глаза полезли на лоб. Мелочность, постоянное осуждение то одного, то другого, пересказ каких-то чужих разговоров (а если сказать прямо – сплетни), неряшливость в оформлении идей, и при этом пристальное внимание к любой своей мимолетной мысли… Честно говоря, это отвратительно. Я просто не понимаю, зачем всё это, не додуманное, слишком личное, вываливать публике? Вот он я какой, полностью обнажен перед вами? И что? Это откровенность, от которой либо неловко (те эпизоды, про которые его жена сказала: «Как мне не нравится, что ты все это записываешь. Это должны знать ты и я»), либо противно («Почему я не люблю Венгерова? Странно сказать: оттого, что толст и черен (как брюхатый таракан)»).

Можно считать это новым сортом литературы, стиранием граней между подуманным и сказанным, выворачиванием внутреннего мира подобно ленте Мёбиуса и т.д. Мне же это кажется душевной неряшливостью, самолюбованием и даже жестокостью. Не помню другую книгу, которую бы я читала с таким эмоциональным сопротивлением, с постоянным раздражением и неприязнью.

Я пообещала себе прочитать Розанова еще в университете. Очень уж заманчиво о нем рассказывал преподаватель; из его лекций особенно выделялись Ремизов и Розанов. Ремизова прочитала еще тогда, и он оказался отличным; конечно, я предположила, что Розанов будет даже лучше. К тому же, такое прекрасное название: «Опавшие листья». Короб первый, второй. Короб опавших листьев – ух.

И к тому же, формат заметок очень привлекал.

И все было бы здорово, но.. Для того, чтобы получать удовольствие от такого чтения, нужно, чтобы мысли автора были созвучны с моими собственными. А этого не случилось. Мне было очень скучно читать эту книгу.

Да, бесспорно, это умная литература. Она хорошо передает дух времени. Розанов высказывает интересные суждения о литературе, о еврействе, о России, о Боге.

Но я отчаянно прокастинировала всеми возможными способами вместо того, чтобы в очередной раз взять книгу в руки и почитать. И после середины второго короба не выдержала и начала пропускать целые куски, лишь бегло просматривая. Это я-то, всегда дотошно дочитывающая до конца любую книгу.

Кое-что раздражало, к примеру, повторы, особенно раза три или четыре высказанная ценная мысль: его «Уединенное» настолько опупенно, что должно стоить дорого, нечего там роптать. Иное вызывало недоумение, как многое о еврействе и упорные пинки в адрес Гоголя. Но по большей части было просто скучно и совершенно неинтересно.

Хотелось, чтобы «Опавшие листья» стали одной из любимых моих книг, но увы, не сложилась. Выписать отдельные цитаты (совсем мало, учитывая, что вся книга – один большой цитатник) и отпустить.

Почти все интересно, почти все хочется отправить в заметки. Но, к сожалению, глупостей тоже хватает. Розанова заносит. Например, он пишет о том, что следовало бы отдать профессоров в солдаты. Есть еще десяток подобных идей-грез. Все они включены в полемику с революционерами и ханжами. Но это ничего. Гораздо хуже оправдание еврейских погромов: "Погром — это конвульсия в ответ на муку". Сам Розанов в конце жизни раскаивался за антисемитские выпады.
Хочется вычистить из книги парочку подлостей и сиюминутные споры. В остальном все прекрасно. Чего стоит переписка с другом и пронзительное письмо отчаявшегося рабочего на грани самоубийства, не указывающего имя, чтобы его не приняли за попрошайку.

Несколько цитат:
"Говорят, дорого назначаю цену книгам, но ведь сочинения мои замешаны не на воде и даже не на крови человеческой, а на семени человеческом".
"Как ни велика загадка рождения, и вся сладость его, восторг: но когда я увидел бы человека в реке, а с другой стороны — "счастливую мать", кормящую ребенка, со всеми ее надеждами,— я кинулся бы к больному. Нет, иначе: старец в раке, а хуже —старуха в реке, а по другую сторону— рождающая девица. И вдруг бы выбор: ей — не родить, а той — выздороветь, или этой — родить, зато уж той — умереть; и всемирное человеческое чувство воскликнет: лучше погодить родить, лишь бы выздоровела она. Вот победа христианства. Это победа именно над позитивизмом. Весь античный мир, при всей прелести, был все-таки позитивен. Но болезнь прорвала позитивизм, испорошила его: "Хочу чуда, Боже, дай чуда!" Этот прорыв и есть Христос. Он плакал. И только слезам Он открыт. Кто никогда не плачет — никогда не увидит Христа. А кто плачет — увидит Его непременно".
"Я имел безумную влюбленность в стариков и детей. Это — метафизический возраст. Он полон интереса и значительности. Тут чувствуется "Аид" и "Небо"".
"Вот отчего нужно уважать старость: что она бывает "после страдания"".

Применительно к розановским «коробам» «Опавшие листьев» (а также «Мимолетного» и т.п.) много говорили о «новаторстве формы». Мы выдели ли бы скорее «новизну содержания» в случайной композиции этих заметок. Но ведь до Василия Розанова был «Козьма Прутков» . И несмотря на некоторый «архаизм» по остроте мысли продукт А.К.Толстого и Ко не уступает какой-нибудь «Сахарне». Однако «всем известно» (современным россстудентам – неизвестно – проверял), что «Козьма» иронизирует и пародирует. Над кем? Кого? Розанова? Предугадав за более чем полвека КАК тот напишет?..
В общем, жаль, что у русский в СВОЁ время не появился свой Ларошфуко.

• Что это? – ремонт мостовой?
• Нет, это «Сочинения Розанова». И по железным рельсам несется уверенно трамвай.

  Да, наверное, это как-то так и есть. Заметки такие же вывороченные, странные, тяжелые, как камни, но уверенно продолжающие сыпаться. Это сборник воспоминаний, отрывков мыслей, каких-то личных убеждений, вызывающих у читателя согласие или возмущение.

Атмосфера текстов аккурат давно «опавших» листьев, которые уже подморозило: много безысходности, смерти, безвозвратной тоски.

Вот и все.

Эх, раньше были времена, не то что нынче. И трава была зеленее, и небо синее, и девушки моложе, и писатели как-то погениальнее. А нынче ну всё не так, хоть вешайся, хоть беги в Париж, хоть пиши "короб за коробом" свой ядовитый мозаичный мартиролог.

"У Толстого умишко с гулькин мозг, Горький и Андреев - пачкули чумазые, а Гоголь - форменный идиот с гомосексуальными наклонностями". Зато Василий Васильевич Розанов - "князь серебряный" в белом фраке, ангел божий и "золотое перо" русской словесности. Такого тщеславия, чувства собственной значимости, самовлюблённости и высокомерия не позволял себе даже Бунин. "Опавшие листья" - сборник бессвязных мыслей о чём-то своём и себе ненаглядном, местами это исповедная эссеистика, местами - эротоманская публицистика и философская критика всего дышащего и века (20-го) наступившего. А по факту, кичится Розанов малым: что умеет читать и писать (в отличие от мужицкой черни), что знает школьную программу по литературе за девятый класс (Пушкина и Достоевского цитирует!), а в свете нарочитой старческой куртуазности, отрицания "левого поворота" и религиозной "каши в голове", Василий Васильевич - идеальная икона квасного либерализма.

• Со мною Бог!

  Далее Василий Васильевич в продолжение цитаты пишет, в том смысле, что яичница эта ему удалась, потому, что он и "в самом деле не умеет "здесь различать "черного" и"белого", но "не по глупости или наивности", а из-за того, что залетел в такие высоты, где только ангелы и реют и откуда и в самом деле Гималаи неотличимы от Уральского хребта, а увидеть, где Каспийское море, где - Черное невозможно.

Во как! Тут тебе и самоуничижение и величие. Пряная приправа для сотворенного блюда. Смеялся ли Василий Васильевич в душе, выводя эти строки, или обливался слезами, - неведомо. Однако присутствие Бога заявлено, а потому нет права сомневаться в искренности автора. Действительно, не умеет. Да и зачем, когда весь фон "противный" (видимо, серый) и "ложный".
Как после этого относиться к прописанным в "Опавших листьях" умным, оригинальным, прочувствованным мыслям о революции, оппозиции, демократии, девстве, браке, православии? Каждый решит для себя, в соответствии с отпущенными ему глупостью и наивностью.
Будучи человеком скорее консервативным, по своему приверженным к патриархальности, я должна была бы с сочувствием отнестись к заметкам В.В. Розанова, но не получилось.
Все-таки есть для меня в русском славянофильстве, как будто, злобная ущербность: и англичане-то ничего, кроме чемоданов, делать не могут, и французская-то нация убогая, и немцы-то вместе с евреями все места не только в аптеках и лавках, а и на заводах и в мастерских позанимали (и не мечтай, русский паренек, о работе механика или токаря, только и остается, что удавиться ). Антисемитизм у В. В. Розанова самый, что ни на есть черносотенный, агрессивный и отвратительный. Пишут, правда, что в конце жизни Василий Васильевич с евреями мирился. Может быть, Бог заступился.
Писатель жив, пока у него есть читатели. А раз жив, то не только читатель может писателя любить или нет, но писатель имеет право на свое отношение к читателю. В. В. Розанову такие читатели, как я, не нравятся ни в человеческом, ни в литературном смыслах. Нет у него к таким, как я, ни интереса, ни сочувствия. Это ощущение не покидало меня во все время чтения "Опавших листьев".
Жаль? Нет, пожалуй. Не судьба. А может, и жаль... Как есть.
При всем этом не могу не написать о великолепном литературном даре В.В. Розанова. По силе эмоционального воздействия сравним с Чеховским, и это даже в бессюжетном произведении. Не то, что его язык как- то особенно хорош, но уютная одомашненная лексика с оттенком архаичности очаровательна. В эпизодах житейского плана Розанову присуща манера соблюдения дистанции между собой и описываемым событием. Дистанции, в которую сразу же "вдвигается" читатель со своим чувством, и слово оживает.

Это не совсем художественное произведение. Да и произведением в целом назвать эту книгу довольно сложно. Это сборник коротких мыслей, которые приходили в голову Розанову и которые он посчитал достойными записать. Мысли разные, какие-то касаются родных и близких (матери, жены, детей). Какие-то мысли о друзьях. Довольна важная линия мыслей о вере и Боге. И конечно мысли о совеременой (Розанову) литературе.

Книжка не очень большая но читал довольно долго. Некоторые мысли заставляют отложить книгу и подумать. Что-то прочитывается не спеша, потому что вспоминаешь и сопоставляешь с тем что читал ранее. Иногда интересно посмотреть как Василий Васильевич относится к писателя, Гоголь, Герцен и другим. Ну и конечно исторические купюры о жизни того времени.

Хотя и читал с некоторым трудом (втянулся только в последние сто страниц), но книга понравилась. Рекомендую для любителей неспешного философско-литературного чтения, ценителей эпистолярного жанра (кстати есть несколько писем). Также интересно смотреть на изменение взглядов Розанова, с изменением обстоятельств (повторная женитьба, смерть матери) и со временем.

Нормальные филологи прочитали Розанова еще в университете, а я только сейчас добралась. Хотя филологи в университетах тоже разные – я в 18-19 лет не знаю, как воспринимала бы. Возможно, пропустила бы мимо, не почувствовав ничего.
«Опавшие листья» - заметки, наблюдения, разрозненные кусочки, но лейтмотив общий есть. Общефилософские мысли, судьба России и русского народа, национальный вообще вопрос, отношение к церкви, мысли об отношениях между мужчиной и женщиной, отношение к смерти и совсем маленькая доля записок о личном.
Жалость, грусть, иногда живой интерес, когда философский вопрос затронут и ты и думаешь в унисон, но в целом впечатление от книги – что-то такое легкое, тихое, словно шепот, жалостливое, будто плачет кто-то вдалеке, одинокий и ненужный, осеннее настроение. И при всем хорошем отношении к книге, при всем уважении к уму - отвращение к автору.