V.

– Но осталась потребность заполнить пустоту, – возразила она. – Чем можно ее заполнить?

Старик склонил голову набок и улыбнулся:
– Тем, что уже заполняет ее. Реальным делом.

Близится вечер, зажигаются лампы, наступает время арт-хауса. Киношный для меня - почти всегда мимо. Книжный в этот раз - тоже. Томас Пинчон, крупнейший американский писатель, понравившийся и запомнившийся мне по книгам Томас Пинчон - Выкрикивается лот 49 и Томас Пинчон - Внутренний порок ныне, к сожалению, более разочаровал, нежели порадовал.

Запутанная история (а других в арсенале этого художника мысли и слова, по-видимому, и не бывает вовсе) показалась мне нагромождением событий (как всегда, имхо и на истину в последней инстанции не претендую), не связанных меж собой, отрывочных, хаотически записанных, обрывающихся на самом интересном. Сумма эпизодов (эх, не уйти мне сегодня от книжных ассоциаций, коль книга действительно напомнила не любимый пока мной кинематографический арт-хаус), перемешанных в случайном порядке. Время, места действия, персонажи, страны - все вперемешку, все мелькает так, что сложно сконцентрировать на чем-то хотя бы одном свой внимательный и придирчивый взор.

Шальная Братва (группа из молодых/дерзких/отчаянных и не совсем нормальных), исследователь Антарктики, медленно, но верно предающийся безумию, английский шпион, разведчица, появляющаяся на страницах романа и жизни внутри пинчоновской книги в самых разных образах-воплощениях, сталкер, ищущий непонятно кого по одной лишь строчке в дневнике отца, писательница-расистка, еврейка, убирающая с плоскости лица фамильные черты нации и заводящая роман с собственным мучителем... В этой книге нормальных, адекватных людей нет. Впрочем, нет их ведь и в реальности, а не то что здесь, в пространстве Пинчона, созданного фантазией одного-единственного человека.

Образы - яркие, харизматичные, запоминающиеся, как и эпизоды романа. Глумление над умирающей женщиной или описание в подробностях процесса пластической операции - о, от этой книги меня едва не выворачивало наизнанку, меня, давно привыкшей к ужасам Кинга и киношным ужастикам. Чересчур откровенная рассказываемая автором история, не блещущая цельностью, но яркая в тех самых деталях.

Наслаждалась эпизодами, вспышками-моментами (общение Уинсама с женой, пишущей любовные романы; общение подруг Рэйчел и Эстер; бесконечные и бессмысленные по сути попытки бродяги Профейна построить оседлую жизнь; столь же бессмысленные поиски Стенсила этой загадочной "Ви", существующей, похоже, вне времени и пространства. Она каждый раз возникает в новом месте под новой личиной. Восхищает и ужасает одновременно. Образ Дурного Священника - одно из самых ярких ее перевоплощений - забуду теперь точно не скоро. Где еще можно прочесть о священнике, уговаривающем беременную женщину избавиться от ребенка? Где еще бы я прочитала о том, как у придавленного балкой, умирающего человека начинают потрошить карманы, отбирать одежду и прочее?). Однако цельной картинки, того самого замысла автора - увы и ах! - у меня в этот раз в голове не сложилось (возможно, и сложится потом, по прочтении, когда самые яркие впечатления от книги отстоятся).

Пинчон то радовал во время чтения, то мучал (творя попеременно что-то невообразимое с моим мозгом) - вот этими растянутыми описаниями, казалось, не относящимися к делу, нагромождением - да чего уж там, просто свалкой событий. Наслаждение порою отступало на второй, третий, четвертый план, отдавая место напряженной мыслительной работе. Я пыталась соединить сюжетных линии разных героев книги в единую цепочку, выявить взаимосвязи и понять логику происходящего. Получалось не всегда (оценка книги - явное тому подтверждение). Слог, невероятные по своей насыщенности и наполненности образы, красивейшие метафоры, которые надолго въедаются в податливую память, безграничная или кажущаяся таковой фантазия автора - все было выше всяких похвал. Но чего-то все-таки в этот раз мне не хватило. Возможно, ума, чтобы понять всю прелесть этой очередной запутанной истории от мистера Томаса Пинчона и оценить его дебютное творение по достоинству...

Я не я, если не начну издалека. Ходил я значит относительно недавно на выставку прославленного художника-супрематиста Казимира Севериновича Малевича, коя имела место быть у подножия (в самом прямом смысле этого слова) памятника монументального искусства «Рабочий и Колхозница». Хорошая выставка. Не идеальная, но очень приятная - вся такая темная, премиальная, с хорошей информационной навигацией. Но знаете, что меня поразило больше всего? Это сам Малевич. Мы то (да и полмира в придачу) знают его как человека, исполнившего произведение, которое может исполнить даже мой кот. Даже нескольких произведений, которые может исполнить мой кот и второклашка на уроке ИЗО (не в обиду моему коту). Но, помимо своих балований супрематизмом и легкомысленными аппликациями, оказывается, что Малевич очень вполне себе творил и в относительно традиционном ключе. Поинтересуйтесь, гляньте на его оформление спектакля «Анатэма» прославленного Немировича-Данченко - мужчина умело умел водить кистью по холсту. И вот это меня, человека от изобразительного искусства луннодалекого, очень поразило. Ну ты же можешь, зачем ты тогда квадраты малевал, Малевич? Ответ ясень. Приоткрою.

Но сначала позвольте мне и дальше вас немного еще боле потешить своим абсолютным невежеством. Я, благо, работаю на заводе, мне можно. Хочу абсолютно искренне признаться, что вижу в литературе американского писателя Томаса Пинчона фигуры Малевича. Не могу и не хочу заявлять, что Пинчон в своем творчестве совсем прям как Малевич (знаю, что кому-то это будет стоить сердечного приступа), но все же. Оба чрезвычайно эпатажны, бессовестно постмодерничны, и оба, а это важно, очень разнообразны в своем творческом выражении. Причем разнообразие варьируется от сложных аллюзивных конструкций до ситуаций «а такое слово точно существует»? Все это пиршество, конечно, как бы сказать корректно, на любителя. Но любитель должен быть подготовленный, с определенным уровнем опыта восприятия. А то иначе вы так и будете стоять и смотреть на черный квадратный «Черный квадрат». Хотя в защиту Пинчона, в повествовании его дебютного романа V. присутствует стройный смысловой ряд и даже, Я ВИДЕЛ ЕГО Я ВИДЕЛ, сюжет, но все равно, буквально уже в следующим абзаце, да даже в следующем предложении (вот буквально если бы я писал и карась) начинается то самое. Черноквадратичное. Постмодернисткое.

И вы ни черта не понимаете, как будто кто-то рассказывает анекдот на польском, что-то знакомое, но все равно недоступное. Как человек, который прикасался к польскому, поверьте, у них самый постмодернисткий язык на свете. После Пинчона, конечно. Но если так посудить, то человек намеренно так пишет, он намеренно творит вещи, которые будут недоступны многому большинству. Но, к слову, это только кажется странным. Самый популярный писатель нашей страны делает тоже самое. И все что делают? Восхищаются. Виктор Олегович, знаю, что читаете сейчас эти строки. Ну намекните нам, что вдохновлялись в начале пути Пинчоном. Моргните при первой полной луне три раза и зайдитесь мокрым кашлем. И напишите об этом в своем следующем романе "Кролya и масонский ФАШЕ". Кстати, простите, что я все не о том, но вы заметили, как Пелевин близок по названиям своих произведений к Дарье Донцовой? Потому что оба - по сути постмодернисты. Meduza обязательно должна сделать тест. Кто написал "Белочку во сне и наяву"? А "Гадание на рунах?" А "Лебединое озеро Ихтиандра"? Может "Колдун Игнат и люди"? Правильные ответы сохраню за глубокомысленным взглядом.

Так что же это такое - постмодернизм? Охарактеризую по главным деталям. Весь этот ваш постмодернизм всегда должен содержать в себе два незаменимых и обязательных ингредиента (пропорции выбираете вы). Первый - никто не должен понимать, что вы хотели сказать. Это очень важно. Причем, это не должна быть недосказанность или некая тайна, например, играющая на губах у Джоконды. Забудьте. Намеренно запутайте, обманите, заострите тупые углы. Никто, я повторяю, никто не должен понять, что вы делаете. Нарисовали на мосту огромный мужской половой орган - прекрасно, никому не говорите зачем и почему. Это искусство. Хотите обмазать говном стул – дерзайте. Малевич зря пытался объяснить смысл своего главного произведения, это было лишним. Он, правда, и так опередил свое время в своем творечстве, что еще от него требовать. Второе же правило - вашим творением должны восхищаться. Каждый день 99 из 100 людей делают необъяснимый, недоступный для понимания бред. Потом ролики с этими людьми появляются на ютубе и мы над ними смеемся. Но ровно один человек делает это так, что его творчество появляется в крупнейших галереях мира. Разницы, где мазать говном стул никакой нет, просто где-то вас заберут в отделение полиции, а где-то - домой к местному олигарху, чтобы тот смотрел и плакал. Непонятное, и чтобы восхищались. Это краткое введение в постмодернизм от Кобальтовой Мамбы (раз мы про постмодернизм говорим, то буду ей).

Так, что же делать с Томасом Пинчоном? Сколько звезд намалевать на его литературном фюзеляже? Я бы конечно, скажу честно, не дал бы ни одной. У нас на заводе такое читать не принято. Но с другой стороны, у меня есть некое ощущение, что, возможно, через 7 лет я стану долларовым миллионером, работая в очень схожем стиле. То есть, да, вы верно поняли, ради ничтожного шанса на собственную славу и финансовый успех, я возвел Пинчона в разряд современных классиков. Что и сказать, у меня всегда были очень гибкие моральные принципы. Йовнинка. Не поняли? Это просто обычный пинчонизм. Дерзайте, в общем, если ваши взгляды на стулья чуть шире, чем должно быть. А иначе, я совершенно серьезно, йовнинка.

Я кстати почти забыл упомянуть человека, который едва ли не стал известнее Пинчона в нашей стране. Это переводчик американского писателя Максим Немцов (145 место в списке самых ненавидимых людей России). Я очень многократно встречал вокруг очень нелестные отзывы о работе Максима Владимировича. Мол, де, переводит как хочет и вообще поэтому ни черта не понятно. В общем, мне как обычно есть сказать две вещи. Первое: Максим Немцов - блестящий переводчик. По сути он вам рассказывает о черных квадратах. То, что вы ни черта не понимаете - особенность произведения, а не перевода. Второе - два самых великих и гениальных переводчика за всю историю нашей страны – Борис Леонидович Пастернак и Михаил Леонидович Лозинский (если вашего папу зовут Леонид, то идите на переводчика) – возмутительно по-разному и абсолютно диаметрально перевели самую знаковую строчку Вильяма ихнего Шекспира, отчего ни один приличный школьник толком не знает, как Отелло убил Дездемону. Поэтому, коли вы не умеете сами варить этот суп, то не надо советовать другим, сколько туда класть соли. Закончу дерзким хорейным синквейном.

Эй, вы слышали? Хруст статики
Работа перестальтики
Вим, вам, вум, танцуйте самбу
Стремительно всегда
Читайте Кобальтовую Мамбу

V - это возможно женщина, возможно город, возможно страна, и ее надо найти.

А может быть V - это знак, но его все равно надо найти. Или не надо, но все равно ищут.

В одной из самых первых рецензий на "V.", написанной в 63-м году, когда вышел роман, проведена интересная параллель между первым романом Пинчона и триптихами Босха, по сложности композиции, насыщенности материала, многочисленности различных частей и их состыковки/несостыковки, многообразии тем, множественности смысла и контекста.

Автору в момент выхода "V." было всего 25 лет.

Энтропия. Вечно расширяюшийся мир. Был ли заговор? Кто правит бал - хаос и конспираторы, или?
И вечный поиск. Жизнь как поиск. Связь поколений, связь времен и тоже через поиск. История. Что такое история? Физика. Механика. Астрономия. Энтропия.

Любимые шутки автора, песни, фантазии, глубокое знание физики, астрономии, искусства, джаза, хирургии.

И это только некоторые темы из тех, которые составляют совершенно гениальный роман "V.".

"V." - это паззл, каждая часть которого сама по себе уже есть некое целое, некая законченная единица знания, мысли, ума, фантазии, истории. Составлять этот паззл - это огромное интеллектуальное удовольствие, путешествие, поиск, достижение.

Каждый приходит к Пинчону на каком-то своем этапе, я морально готовилась к чтению Пинчона несколько лет. И в какой-то момент вдруг поняла, что не боюсь больше обещанных сложности его текстов и трудности в понимании его смыслов. И окунулась с головой в совершенно восхитительный, огромный, необъятный мир романов Пинчона. А "Радуга тяготения" еще впереди, хотя мне трудно сказать, что "Выкрикивается лот 49" и "V." уже позади. Они здесь, рядом, владеют моим умом, фантазией, мыслями. Наверное навсегда. Или это тоже часть заговора?

"The experience, the experience. Haven't you learned?"

Profane didn't have to think long. "No," he said, "offhand I'd say I haven't learned a goddamn thing."

Поднялась температура, жар, в школу не пошёл, перед глазами жёлтые и зелёные круги и красные треугольники, значит самое время рассказать вам про Пинчона. Очень много думал после прочтения V. в январе, наконец гуляя как-то апрельским вечером в Крапивном саду смог сформулировать мысли в окончательное утверждение.

Как работает обычный писатель, и как действует его текст на читателя? Вот писатель, он берет кирпичики слов и складывает из них на странице некое сооружение. От его мастерства владения словом, мастерства укладки зависит - что произойдёт с читателем. Обычно кирпичики складываются в некоторое довольно устойчивое сооружение, которое возникает в голове читателя и нередко занимает там весь свободный объём в течение довольно долгого времени (по крайней мере пока не закончится соответствующая сцена в произведении, а то и дольше). Это может быть комната, побережье, замок, равнина, подводные просторы. Некое химерическое сооружение, на вид неотличимое от реального. То, на сколь долгое время эта конструкция останется у нас в голове, и насколько она подробно там отпечатывается во всех нюансах, определяет мастерство писателя. И у нас в голове (если мы не воспитывались в стае волков, и единственная возможная заготовка у нас - джунгли) есть устоявшиеся заготовки практически для всех мировых "локаций". Хотите замок - воображаете первоклассный замок. У кого-то он будет копией сооружения с логотипа компании Disney, неважно.

Что делает Пинчон?
Он разрушает.
Он вызывает все эти заготовки из наших голов и начинает медленно методично разваливать эти любовно приготовленные предшествующими авторами локации обратно на яркие кирпичики слов. Нередко до самого основания. Текст рассыпается у нас в руках. Только что была каирская пустыня, или вагон поезда, или ньюйоркская канализация - и вот мы промаргиваемся, потому что они исчезли. Пинчон намеренно разрушает забитые в голову заготовки, оставляя чистый холст, рабочее полотно с некоторыми карандашными набросками и авторскими заметками. Этого не передать цитатами, тут нужно созерцать всю громаду его Романа целиком, и то - допереть до такой версии событий у меня получилось нескоро.

Потом Пинчон идёт дальше. Точно так же, как он разрушает структуру и понятие "локации", он разрушает и понятие самого романа. Повествование рассыпается на отдельные сюжеты, потом на отдельные ручейки, потом на отдельные сцены... И потихоньку само по себе исчезает. Лучше всего это заметно в Лоте 49. В такой деструктивности есть небывалая смелость и дерзкий декадентский шик. До него так, кажется, не делал никто. Хотя нет, вру - "Naked Lunch" Берроуза в 1959-м всем дал на орехи, но это было уж чересчур смело и поначалу не прокатило. Другое дело, что Берроуз - визионер; он старался до основания разрушить структуру повествования, но не локации - поэтому его художественные образы и герои впечатываются намертво: все танжерские лачуги и джанковые притоны как сейчас стоят перед глазами; он, как это ни смешно, созидает картинки. Похоже действует и Сорокин - при формальной извращённой одержимости разгромить нафиг кувалдой нарратив, рисует тончайшими взмахами акварели неземной красоты картины.

А уникальность Томаса Рагглза Пинчона-младшего - в игривом разрушении всё и вся. Поэтому вопли, поэтому нездоровый интерес. Получается роман наоборот. От исходной точки сверкающей вершины мы движемся вниз, в развал и обрывки программного кода. Да, есть номинальный сюжет. Да, можно повосхищаться милой историей про кокодрило и крысиного пастора. Но они лишь комически оттеняют распад твердыни слов на кирпичики. И мало у кого за прошедшие с его дебюта пятьдесят лет хватило смелости забабахать хоть что-либо похожее по своей изящной деструктивности.

Fin?

Бонус. Видеолекция о Томасе Пинчоне, звучит отрывок из "Радуги тяготения"

…еVангелие от Пинчона…

…современному поколению айфона могут представляться глубокими, вычурными и даже запутанными «Облачный атлас» Митчелла, «Словарь Ламприера» Норфолка и «Атлас, составленный небом» Петровича. Так вот, читать любой означенный опус в сравнении с «V.» Томаса Пинчона пятидесятилетней давности всё равно, что буквы на кубиках в детском саду разглядывать. Очевидно: хотел, жаждал автор написать обычную, хоть и отменную литературу. Но вот беда — Универсум этому решительно воспротивился. То рука невпопад дёрнется — вот тебе и гипертекстовая, конспирологическая глава на пергаменте как влитая. То руки спокойные, зато голова, как в кадрили: мысль в три приёма выдаёт. Незримые, различимые только на ощупь, да и то — скорее интуитивно, вслепую (…должно же здесь что-то быть!..) причинно-следственные элементы могут тут кончиться, толком и не начавшись, так, что видно лишь круги расходящегося эха на поверхности текста и призрачные контуры их места пребывания в паре заштатных абзацев. И поныне не поддаётся рациональному объяснению, как двадцатипятилетний (…двадцать пять, к слову, делится на пять, и в результате, что интересно, получается тоже пять, хотя и не римское…) «юноша бледный со взором горящим» написал один из главных романов двадцатого века…

…тексты Пинчона — самодостаточная, замкнутая экосистема. Их не нужно понимать (…велика вероятность, что всё равно правильно не поймете; мало кто вообще понимает…), их нужно просто принимать. Как данность. Как теорему Ферма. Как выборы в государственный парламент. Как циклические суперштромы в Красном Пятне Юпитера. Как «Властелина колец». Как ускорение свободного падения. Как столкновение галактик. Текст «V.» — это константа. Иррациональная, но неизменная. Которая, объективно, реальнее даже, судя по всему, чем квадратный корень из Пи. И если ваш ответ на прочитанную книгу — слишком много толкований одного факта, то читаете вы, скорее всего, не литературу, а обыкновенные буквы. Однозадачность — удел простейших одноклеточных инфузорий. А книги пишут живые люди. Которые, на деле, бывают так, простите, затраханы в момент написания, что потом, по истечении многих лет, и сами не могут объяснить, что они конкретно в этом месте имели ввиду…

…наслышанный, но не знакомый с Пинчоном читатель может удивиться, что в «V.» всего-то шесть с половиной сотен страниц без учёта сносок и комментариев. На самом деле точность этого числа относительна, и может, подобно значению косинуса в военное время, составить для вас лично как 10 процентов от указанного количества, так и возвестись в десятеричную степень, где последняя восьмёрка заваливается набок пьяной бесконечностью. Осознание Пинчона, это как попытка поймать в кадр зрительной панорамы слепящие пятна от солнечного ожога сетчатки: если смотреть прямо — изображение дрожит и дёргается; если расслабиться — обязательно что-нибудь будет навязчиво отвлекать. При чрезмерном же увлечении аллюзиями есть риск не только до финала не добраться, а и вообще — на полпути в кювет съехать и кости мозга попутно переломать. Начните читать «V.» просто, как отличную прозу, которой она, кстати, совершеннейше и является. Этот-то нехитрый приём уж наверняка и скорей всего окупится. Главное — не верьте тем, кто будет пересказывать вам хоть бы и самую малость здешнего сюжета. Злые голоса увядших от праха страниц будут говорить за них. Пинчон существует только в измерении самоличного чтения, в пересказе — то будет уже совсем, совсем другой автор…

…стилистически роман, без шуток, безупречен. Композиционно же, чтобы разобраться с переплетением сюжетов, героев, событий и временных пластов придётся изрядно напрячься. Ну, или задействовать инструкции с одного из пинчонологических ресурсов. Поначалу может показаться (…ошибочно…), что в композиции присутствует элемент потока сознания (…разобщённого…). С Пинчоном не стоит поддаваться искушению использовать лёгкие объяснения. И как только читатель начинает данное правило соблюдать, становится ясно, что это не текст разнороден и непоследователен, а у него, читателя, временами не хватает навыка фокусировки внимания для сбора стилистических кирпичиков из которых и состоит основа романа. В пинчоновских образах читатель вполне может и скорее всего увидит всю прочитанную до этого момента литературу. Все самые яркие сцены, читанные до Пинчона, загадочным, мистическим способом проявляются на страницах его книг. А в «V.» подобное даже не правило — аксиома. Вообще, любой на выбор Пинчон тем ценнее, чем больше читатель до этого успел прочитать и, что гораздо важнее, осмыслить и запомнить…

…ни яркого абсурдизма, ни отчётливого сюрреализма у Пинчона, по обыкновению, не водится. Зато в алгоритмах формы присутствует небывало авантажная глубина вложенности. Сюжетные множественности упакованы здесь и последовательно, и в немалом презрении к линейным порядкам, и прямиком друг в друга. Сложность чтения обратно пропорциональна затраченному на роман времени. Напряжение текста требует от своего читателя усилия практически невероятного. Но и взамен предлагает ничуть не меньше. «V.» лучше всего смаковать подобно дорогому вермуту, не считаясь со временем. Скоропалительный же подход к прочтению в состоянии стать причиной острой интоксикации самомнения. Почти все романы Пинчона в смысле доброжелательности к первочитателю представляются вайссовскими домами в тысячу страницеэтажей каждый. Соединительные лестничные пролёты к которым неметафорически выложены выцветшими останками в том числе и горделивых адептов клинического быстрочтения…

…при этом «V.» можно, конечно, обладая должным уровнем везения и необходимых навыков, проскакать, как иные привыкли, за пару дней. Но это, как держать живую полярную сову в туалете: похвалиться, вроде, и есть чем, но жутко неудобно и практическая ценность в высшей мере сомнительна. Изначальный настрой первого факультативного знакомства с «V.» (…равно как и с «Радугой тяготения»…), тот же, что и у джойсовского «Улисса», любого романа Саши Соколова, Кафки, да хотя бы и того же гомункулярного механоида, коим является «Бесконечный тупик» Галковского со всеми его вступлениями и отступлениями. Но, буквально пару десятков страниц как, при должной мере осознательной усидчивости, происходит литификация сюжетной рассеянности в повествовательную увлекательность. В подспудных течениях которой первоначальный вопрос кто такая «V.» или что это вообще такое, уже не имеет форвардного усиления; всё происходит само собой. Нарратив пылает, пожирая ткани сознания, выдавливая из лёгких кислород. Ориентир — окончательная страница здешнего эпилога: там и отдышитесь. Ибо воистину, нет писателей, кроме Джойса и Пинчон пророк его…

Пинчон, потому  что иногда возникает потребность выйти из зоны читательского комфорта. Не "порою блажь великая", но род категорического императива, когда знаешь заранее, что соприкосновение с текстом окажется болезненным, заставит  ощутить собственную малость.  Что это в очередной раз разобьет в мелкие осколки твое всегдашнее стремление упорядочить мир, найти ключи  к его пониманию, ввергнет в хаос и тут же из ничего сотворит новую систему мира с чуть смещенными векторами. Пинчон всегда такой аттракцион неслыханной щедрости.

О V думала давно, вот пришло время. Читала в переводе Николая Махлаюка, Сергея  Слободюка и Анастасии Захаревич. Имея возможность выбора, остановилась бы на варианте Максима Немцова, не потому  что тройственный союз плох, он замечательно хорош. Но потому что  пинчонова проза для меня плотно увязана  с интеллектуальной игрой и поэтикой переводческих решений Немцова. Однако вышло как вышло, взяла до чего проще было дотянуться, и наверно это было ошибкой, попадание в резонанс с одним человеком не гарантирует того же с другим/другими, у меня во все время чтения не случилось волшебных озарений, которые подсвечивают восторгом мгновенного узнавания трудный текст.

И, все-таки, что значит "Ви"?  Ну, по крайней мере, одно могу исключить, точно не "вендетта" (по Алану  Муру). Здешнее V посередине между укатившейся за подкладку через дыру в кармане монетой и Святым Граалем. Ого, нехилый такой разбег. Так ведь Пинчон - он такой, бестрепетно смешивает в громокипящем  кубке уродливое и прекрасное,  буффоннаду и трагедию, изысканно тонкое и гротеск - причащайтесь (ох, а это не может быть расценено как оскорбление чувств верующих? теперь ведь очень легко кого-то оскорбить, вовсе не имея того в виду.)

Итак, в романе два центральных мужских персонажа: Бенни  Профейн (к имени которого прямо-таки просится "профан"), отставной моряк, человек йо-йо - чёрти куда заносит его очередной выдох судьбы, и всякий раз он возвращается на круги своя в том же шлимазловом  обличье. Не держится ни за что хорошее, посылаемое навстречу ему судьбой, но и по-настоящему худое не может зацепить, удержать его. Берется за разные диковинные работы (чего стоит отстрел аллигаторов в нуэво-йоркском метро), сталкивается с разными людьми и попадает в различные обстоятельства. Порой задумывается над сложными вещами, не давая себе труда додумать до конца. Может быть, потому что знает, что, когда ответ придет, его уже здесь не будет, неумолимая йо-йо-планида увлечет в новые дали.

Герберт Стенсил (трафарет, шаблон, но если и лекало, то  для создания идеального образа), он мой  рыцарь в книге. Не знаю, насколько эта роль реально соответствует персонажу, насколько другие читатели готовы увидеть в нем Парсифаля, да мне в целом и не нужно соотносить свои ощущения с чьими бы то ни было. Потому что он мне нравится. Он классный, именно он задается вопросом о загадочной V,  отыскивая ее отражения и проекции в прекрасной Виктории Рен, крысе Веронике, Венеции, боттичеллиевом "Рождении Венеры" и сакральной стране Вайссу. И он встает на защиту слабых, и любит Рэйчел, и он ищет отца, в "Радуге тяготения" он трансформируется в Слотропа, как Профейн станет Пиратом Прентисом.

И все-таки единственный женский  образ из пестрого калейдоскопа здешних персонажей,  Рэйчел Оулгласс (стеклянная сова) отозвалась во мне узнаванием в этой пинакотеке.  Молодая женщина , принадлежащая по праву рождения к совершенному истеблишменту, общается, тем не менее сомнительными личностями, работает секретарем, была любовницей Профейна, покровительствует дурочке Эстер, реализуя материнский инстинкт. И в целом, нормальная, она мне нравится.

Самые крутые истории книги. Мальчик с винтиком в пупке (вообще пупок здешняя идея-фикс, каких только тут не встречается), который искал возможность открутить, а когда нашел, у него отвалилась задница. Аллигаторы в манхеттэнской подземке. Операция Эстер. История Ивана Годольфина, которому натолкали в лицо всякой хрени, и история кукольной девушки Мелани л`Эрмодитт погибшей во время спектакля потому что забыла надеть защитные трусы. Еще попытка самоубийства не помню кого из двоих, все-таки кажется Профейна, когда полицейские растягивали защитную сетку. И да, разобранный на запчасти Подлый священник. И да-да-да, обращение крыс, чего стоил сомневавшийся Игнациус (Лойола?)

Роман крутейший, он останется со мной, займет место в ряду книг, которые и уму, и сердцу.

Это мой первый опыт чтения Томаса Пинчона. И точно не последний.

Ну что сказать? Так писать в 25 лет?!!!

В начале было трудно.
Начну с моих, похоже, уже привычных придирок к переводу. Может, кому поможет.

Сначала обрадовалась, что в библиотеке нашлась книга в переводе М. Немцова.
Читать невозможно.
С очень говорящими фамилиями он начудил так, что у меня голова пухла, пытаясь определить, что ж было в оригинале.
Я понимаю, что каждый перевод это уже чуточку не та книга, или не чуточку. Но тут уж совсем вольный перевод. Без объяснения.
В оправдание Немцову должна сказать, прочитав, в конце концов, книгу на английском, что переводчикам с Пинчоном не позавидуешь. Ни одного проходного слова, и каждое, как луковица: слой за слоем смыслы и намеки и отсылки к мифам, истории, религии, множеству литературных и музыкальных произведений, и .... красотища, улёт. С Немцовым дальше одной-двух глав не продвинулась.

Следующий этап был Литмир.
Пятерка с плюсом переводчикам Н. Махлаюк и С. Слободянюк.
Им, конечно, тоже пришлось несладко. Но они предварили свой труд очень достойным предисловием с подробным объяснением, как и почему и что именно говорят нам имена главных и второстепенных героев.

Приведу пример нескольких, так как это даст какое-то представление и о самой книге и о глубокой, скрупулезной и очень вдумчивой работе переводчиков:

Профейн, Бенни (Profane, Benny) – мирской, светский, богохульный, нечестивый, грубый, языческий, непосвященный, неосвященный. (С. Кузнецов предполагает, что, Пинчон, возможно, был знаком с известным эссе Мирчи Элиаде «Сакральное и профанное» (рус. перевод – «Священное и мирское»), написанным в 1957 году и переведенным на английский в 1959-м.) Кстати, его полное имя (Бенджамин, надо полагать), возможно, отсылает нас к ветхозаветному Вениамину, сыну Иакова и Рахили.

Мейстраль (Maljstral) – от мальтийского названия северо-западного ветра.
(Уже от меня: с него вообщем-то и началась мальтийская часть романа. Без этого комментария я б точно пропустила этот нюанс)

Оулгласс, Рэйчел (Owlglass, Rachel) – если имя Рэйчел определенно указывает на Рахиль из Ветхого Завета, то состоящая из двух корней фамилия (owl – сова, glass– зеркало) кивает на Тиля Уленшпигеля (у которого те же корни) и множество прочих ассоциаций с совами и зеркалами.

И т.д. и т.п. Уже читая роман на английском, я всё равно возвращалась к этому списку имён, чтоб не упустить намёков. (Ха-ха-ха, как будто всё остальное мне было ясно-понятно. Но об этом ниже)

Ещё последняя нота к моей оде перевода Литреса: такие же глубокие комментарии помещались в конце страницы, а не в конце книги.

Скорее благодаря, чем вопреки такому уважительному отношению переводчиков к тексту, я всё же заказала книгу на английском.

Читать стало легче. Понимать, что к чему - абсолютно нет.

Что это означает? Это что-нибудь означает? Как это всё взаимосвязано?

А потом меня отпустило. Я просто отдалась потоку, плыла по течению изумительного текста, образов, ассоциаций. Как слушаешь инструменталку, переходящую в джаз, психоделику, сопровождение к саспенсу или триллеру, а иногда дух захватывающий плач саксофона. Здесь и там выхватываешь фразу такой красоты и чистоты, что перекрывает дыхание. Полёт и нагромождение идей и переплетающихся значений открывает какие-то головокружительные пропасти и взлёты

И повторюсь: автору было 25, когда он писал этот роман.
Невероятно! В моей голове это не укладывается.

Особо нетерпеливые в этом месте спросят: ну хорошо, перевод-шмелевод, восторги, музыкальные пассажи, а что же V.?

Честно признаюсь, что я понятия не имею, что же это за V.

Может, это человек, таинственная femme fatal, или место, или ничто.
Каждый найдёт что-то своё, и всё это может быть или нет...

Не люблю в рецензии расписывать сюжет. Да здесь его и не вычленишь, не потеряв большую часть (и прелесть) книги.
Но если уж очень упрощённо, двойной сюжет, один в "настоящем" (1956 год, книга написана в 1963: Benny Profane в чёрных джинсах, замшевом пиджаке, кроссовках и огромной ковбойской шляпе - богемная униформа того времени, утюжит улицы Нью Йорка со своей шайкой Whole Sick Crew и ловит крокодилов в Нью Йоркской подземке (из миллиона других ассоциаций - фильм "V for Vendetta" с Натали Портман)) и один в прошлом (конец 19-го века - годы перед WWII: история Стенсила и его попытки отыскать, вычислить таинственную V, упомянутую в дневнике его отца) вьётся, перекручивается, мечется по времени, историии, пространству, отсылает нас ....куда только не отсылает ;)))

Я заказала "A companion to V", Jerry Grant. Должен прийти со дня на день. Если кто захочет обсудить "V.", присоединюсь с удовольствием и, надеюсь, буду во всеоружии с этим компаньоном.

Плюс моей темы был в том, что у меня довольно большой выбор был книг, пусть там кто-то и говорит, что я кому-то “must”, пока жива. Но все же не моя книга оказалась совсем. Впрочем, обо всем по порядку. Методично выбирая и откладывая приличную «стопку» книг из списка, я уже предвкушала, как возьмусь за чтение, но черт меня дернул кинуть жребий, ради интереса, наверное, все тот же рогатый персонаж увлек меня прочитать аннотацию и немного отзывов, где все так туманно и непонятно, но обещает мистические поиски. Удивляло, что никто из авторов рецензий не мог выразить четко мнение, или, вообще, понять сюжет. Это завлекало.
С первых страниц переводчики предупреждают, что если вы не читаете на родном языке автора на очень приличном уровне, то всех загадок не дано уловить, так как они честно пропускали через себя, из-за чего многие «загадки» притуплены. Предупреждали, что нам будет сложней попасть в тот фанатский клуб, который все разгадывает намеки в данном произведении.
Автор же был более жесток, все начинается с Америки 50-х годов, послевоенное поколение, причем довольно низшие слои общества. На арене в бесконечном потоке новых персонажей, коих будет все только прибывать, что меня как раз не пугало, а зря, появляется персонаж, которого все же можно выделить , как одного из главных. Но, как я сделаю потом для себя окончательный вывод, абсолютно бесполезный для истории – для маленькой скрытой жемчужины, которую можно было развить в отличную захватывающую историю, но не сложилось…

Так вот, персонаж не вышел картонным, он предстал мерзким: убогий внутренний мир, что он и сам признает, противная по описанию внешность, что не мешает перед ним раздвигать ноги бесконечной веренице случайных попутчиц жизни, и, вроде как, главному увлечению жизни его. Вмести с ним через книгу пройдет и его основная характеристика, которую Пинчон явно полюбил, судя по тому, что данное слово, имхо, появлялось чаще остальных за всю книгу- шлемиль. Его будни бродяги бессмысленные, кроме попоек, секса - просветов никаких. Сначала намекают на любовь, но и тут не все просто. В итоге его окружает столь бессмысленное стадо, точнее он в него отлично вписывается – «Шальная братва»,как они сами же себя и прозвали. Но в бесконечных описаниях, кто с кем в итоге напился и спарился, вырисовывается второй персонаж. Он то и дает толчок всей истории, поисками той В. Правда, не ждите увлекательной детективной линии, или хоть малейших намеков на то, как велись поиски. Это просто высшая интуиция.

Но сама история протекает и развивается довольно интересно, когда смотришь на это все в общем.
И так..Александрия… вся история глазами случайных людей-свидетелей, только их глазами, обрывки, которые дополняют друг друга. Но истинной картины не нарисуют никогда. Официанты, поберушки, проводники.. надо ли упоминать, что перед тем, как они отдадут вам крупицы истины, на вас выльется все их переживания, беды и думы?
Флоренция… вновь политическая арена, но история интересная и четкая, но недосказанная. Штрих яркий.
Военные годы на Мальты, расписанные очень красиво, но в рассуждениях будет куча повторений, завуалированно повторяющихся, самая большая глава, которая под конец утомляет. И вновь автор показывает новую грань, ту разносторонность, которую и оценили критики (лучше бы несколько книг в разных жанрах написал, ей богу).
Южная Африка…новый интересный виток истории. Очень жестокий, кусками странный, сложно отличимый бред от яви. И вновь новый стиль, он узнаваем и похож, но он другой.
Париж. Грустная история странной любви. Пожалуй, меньше всех вызвала эмоции, хотя такой акцент, казалось бы.

И разгадка, которая не даст ответов на «жемчужину»..и тут приход разочарование. Ощущение чего-то сырого. Непонятные мучения «разборок» читателя с американской братией, о которой складывается впечатление, что данная прослойка теперь существует в этой стране в любые десятые, меняется лишь стиль, пусть это будет хиппи, диско. Но пустота, выпивка и постоянный какой-то свингер-клуб, прикрытый завесой творческой «интеллигенции» уже вечен.
Зачем хоронить интересные «Грани», описанные выше? Почему их не усилить? Да, сюжет не линеен, ну и пусть. Но его развить бы, ведь В. захватывает, она эволюционирует, она видоизменяется, она на «кончике» исторических событий. И пусть сюжет улавливаешь ценой того, что чтение идет очень медленно с перевариваем, но мотивов В., ее желаний не понять, как не читай. Не это ли ищут фанаты? Дается подсказка, что каждая личность имеет прототип. Но мне не интересны оригиналы/выдумки. Это как смотришь картину, фрагменты восхищают, заинтересовывает центральный персонаж, который лишь слегка прорисован. Но картина в общем, не вызывает желания искать тайный смысл, она скорее отторгает.

Интересен момент сарказма автора над своими персонажами. Самый яркий пример – доктор. Он так красиво рассуждает о том, что мы бежим за модой, что актуально и спустя 50 лет (вспомним жалкую пародию -вантузы вместо губ под красотку Анжелину Джоли, про анорексию молчу). И спустя сколько глав, он готов переделать свою любовницу полностью, заманивая ее каждый раз под свой скальпель..
Кстати, раздумываете над пластикой носа? Тогда вам сюда, впечатлительные быстро передумают, даже мой натуральный нос заныл, когда я читала довольно подробный ход операции. Пусть и технологии ушли далеко вперед, хрящ то знает свое дело.

Как итог, я спокойно и с чистой совестью могла бы умереть и без сей книги, хоть и автор неплохо высмеивает нашу зависимость от неодушевленных предметов.
И да, зачем переводить имена? Харизма? Хряк, Фу? Вы серьезно, товарищи переводчики? Не, по статистике и у нас Салат-латук есть (да, да, это имя русское), но зачем переводить? Да и явно временами происходит путаница с именами..вот Харизма играет в игру, и одновременно он же заваливается пьяный с Хряком..и таких ляпов прилично. Ну и перескоки повествования, когда описывают Профейна, например, а тут резко в следующем предложении возникает глаголы с женским окончанием и через пару предложений лишь становится ясно, что за персонаж представительниц Венеры их совершал без всякой связи с героем, сжальтесь, там и так не все просто…
Одно точно: об этой книге говорить и рассуждать можно очень долго, столько пунктов, событий, персонажей.
Всю книгу в тебе будят детское любопытство, обещая рассказать великую тайну, увлекая за собой.. а в конце рыбий жир вместо конфетки, ну хоть не маньяк в подворотне, и на том спасибо, жить будем.

Давайте-ка пойдем другим путем. Я не буду вам писать о нелинейности повествования, о многослойности образов, тонны аллюзий. Вы и так все это знаете. И об этом написано лучше меня. Я хочу обратить внимание на кое-что другое: за всей этой постмодернисткой сложностью кроется в общем-то достаточно простая тема – тема разницы поколений. Знаете, что такое этот роман? Он что-то вроде "Бойцовского клуба" 50-х. О том поколении, которое пришло после войны, которое ее не видело совсем или почти не видело. К которому еще не приблизился "судный час" Карибского кризиса, "Холодной войны", Кореи и Вьетнама. Поколение без "Великой Войны и Великой Депрессии". Они – те самые молодые, сильные мужчины, которым абсолютно нечего делать. И на контрасте с ними немного романтизированное, но прожившее такую захватывающую жизнь поколение стыка веков.

Обратите внимание, насколько более яркими, четкими и интересными являются сюжеты прошлого. Кажется, что если бы это было кино, то все краски мира были бы в этих моментах. Даже кадры военной Мальты были бы насыщенны красным, синим. Но все, что имеет отношение к более современному времени, покрыто каким-то практически средневековым мраком и бетонной серостью. Ни одной краски, ни одного яркого пятна. Безысходность, безнадежность и безволие. Из которых герои вяло пытаются выбраться, кто как. Надеждой и смыслом не становится любовь, не становится творчество, даже саморазрушение. Лишь немного к какой-то значимости приближается "искатель" Стентон-младший. Но и то не до конца. Он так и не находит ничего, ни себя, ни будоражащих его ответов, ни смысла. Важным оказывается сам процесс погони. Но погоня эта – за своим хвостом.

А что же герои прошлого? Они, как водится, немного мифологизированы, преувеличены и в своих достоинствах, и в своих свершениях, и в своих злодействах. Но даже несмотря на такой утрированный, влюбленный взгляд издалека, они все равно жили, а не существовали. Искали, боролись, стремились, шли за своей звездой, будь она темной или светлой. И концом их становился не новый круг бессмысленного бега, а эпичная, практически под фанфары, смерть. На самом деле это очень страшно. Потому, что во всем этом многостраничном поиске смысла существования, ответ, найденный автором, только один – война. Активная или шпионская, революция или восстание. Только в условиях существования в мире явной дихотомии "свой" – "враг" появляется значимость жизни. И пока в массе своей человечество не найдет смысла и величия в обыденной мирной жизни, нас будут сотрясать войны, революции, протесты и конфликты.

С.R.
Пожалуй, психоделическая обложка для этого романа – это слишком просто и неинтересно.
А вот это интересные варианты. Итальянцы увидели главное в женщине. Испанская (?) обложка взяла, пожалуй, лучший символ сути жизни молодых героев. Но лучше всего, конечно, центральная. В стиле классических альбомов психоделического рока. Отлично!

Во-первых, я никак не могла решить за какой из романов Пинчона мне взяться в первую очередь. Хотелось за все сразу! Тем более, что один из них уже порядком подзадержался на моей домашней полке непрочитанного. Однако желание упихивать 900+ страниц в десять игровых дней... определённо отсутствовало. Так что я решила пойти по пути меньшего сопротивления – взяться за чтение экземпляра объёмом 672 стр., найденного в библиотеке.

Во-вторых, конечно же у меня в руках оказался перевод Максима Немцова! Вы видите, как дёргается мой глаз? «Правило: надо быть в стельку пьяным», чтобы справиться с отвращением и прочитать перевод Немцова. Как сказал один мой друг: «Такой чисто гоблинский перевод». Это всё он, молодец, наш любимец! С первого абзаца отправляет меня в нокдаун своими смертельными «подкрадухами» (это обычные сникерсы, они же кроссовки, они же «теннисные туфли» в другом, более гладком переводе). Мне кажется Макс получает какое-то фетишистское удовольствие от трансформации любого текста в жаргонно-блатной. В конце концов это тоже перевод, просто не языковой, а стилистический. (Ну и жесть, а). «У нас было два пакетика травы, семьдесят пять ампул мескалина, 5 пакетиков диэтиламида лизергиновой кислоты или ЛСД...», ой, простите. У нас было два перевода на русский и один американский оригинал. Один абзац в учебнике зарубежки XX века, одна презентация про постмодернизм, сделанная ради дополнительных баллов, одна вступительная статья Н. Махлаюк/С. Слободянюк. И горы моего нытья всем окружающим. Хотя, судя по тенденциям в рецензиях, страдать в одиночестве мне не приходится.

Из моей головы,
Где сферой становится плоскость,
Где то горит феерверк, то тлеет свечка из воска,
Где музыка Баха смешалась с полотнами Босха
И не дружат между собой полушария мозга.

После музыкальной паузы и рассматривания обложки, следующим вопросом посетившим мою чудную головушку был вопрос о значении названия. Что за загадочное «V»? 'Вэ' или 'римское пять'? Мне не давал покоя Пелевинский «Empire V». Но написанный задолго до бати русского постмодернизма роман Пинчона, сконцентрирует наше знание на более реальных вещах: ртутных лампах и джазовых клубах. На множестве женских имен, которые мы будем перебирать одно за другим, пока не обнаружим совместно со Стенсилом его носительницу.
«V.» может значить что угодно, даже Vendetta...

И так до бесконечности.

Написать роман в свои двадцать пять. Вау! Конечно, оценить стиль и качество переводного текста в разы сложнее, чем если бы я читала оригинал, хотя я нет-нет да заглядываю в него в процессе чтения. Юный Пинчон создает текстовый коллаж из лохмотьев, найденных то там, то тут в процессе своего существования. Здесь как в паноптикуме, собраны неоднородные и неординарные личности, которые вдохновляли автора. Реальные и выдуманные, они сплетаются в тесных, почти сексуальных, а иногда и не почти, отношениях.

Я впервые осилила такой материал. Сказала бы, что это зубодробительный текст, особенно учитывая непрекращающуюся игру автора с застывшими культурными кодами. Хотя сюжетно роман заканчивается 1919 годом, а описываемые события возвращаются к первой мировой и шпионским играм в Египте, в прорехи текста вылезает субкультурная молодость послевоенных 50-х, превращая историческую действительность в фарс беспризорных деток. Вся Шальная Братва, она же Напрочь Больная Команда, она же Цельная больная шайка, она же The Whole Sick Crew, цветастая и бедная, днём и ночью шатается по Новому Йорку. «Можно ли измерить их сопротивление в омах?»

На мой взгляд, всё что крутилось вокруг Рэйчел, было настолько симпатично, насколько она сама. По крайней мере, её человеческие проблемы привлекали моё внимание сильнее, чем проблемы носа Эстер или поиски Таинственной V. Неплохое первое знакомство. По крайне мере я не разочарована. «Радуга тяготения», жди меня!