A Thing of Beauty

...невзирая на её улыбку, любезную манеру и благосклонный блеск золотого зуба, появление мадам Крюшо нагоняло на всех страх.

Материальный успех не так уж важен. Обычно к нему ведет проторенный путь избитых приёмов. Главное - сама работа и то ощущение, которое она даёт.

Однако все великие художники испытывали на себе влияние друг друга, - решительно возразил Стефен. - Рафаэль вдохновлялся Перуджино, Эль Греко - произведениями Тинторетто, Мане - полотнами Франса Гальса. Все постимпрессионисты так или иначе помогали друг другу.

— Это пройдет. Все проходит — и любовь и ненависть. — Мрачная обреченность звучала в ее голосе. Затем, уже уходя, она прибавила: — Работа — лучшее лекарство от печали. Мне нужен валежник для печи.

Изумленный Стефен протянул ему холсты. Даже не взглянув на них, торговец сунул картины под прилавок.
— Но неужели… Неужели вы не хотите поглядеть на них? Это же… Это же лучшее из всего, что я когда-либо написал.
— Я не разбираюсь в картинах, только в людях, — ворчливо буркнул Кампо. — Мое почтение, мсье. Желаю удачи.

После дешевого фанфарства Честера так приятно было вспомнить о веселом скромном уюте теплой кухоньки в доме №49.

Я люблю свои картины, мне доставляет удовольствие иметь их под рукой, перебирать их, трогать. Достаточно того, что я сам знаю, чего они стоят.

"Что в человеке заложено, тому он и будет следовать, чтобы ни говорили другие."

Еще с отроческих лет он был одержим одним стремлнием - освободить от оков красоту, разлитую повсюду в природе, но не всегда лещащую на поверхности вещей.

Все мы свихнувшиеся - совсем или зотябы наполовину, - думал Стефен. - Отщепенцы, погибшие души, вечно в ссоре с обществом, злополучные дети беды,обреченные с колыбели.

Разве только противник способен быть палачом и варваром?

– Увы, бедное человечество, чего только не приходится тебе терпеть от сильных мира сего!

Жизнь научила глубоко впечатлительного по натуре Стефена выдержке и самообладанию, что помогло ему оставаться хотя бы внешне невозмутимым под ударами судьбы. Но так больно били его враги, так часто язвили насмешками, что он достиг в конце концов той степени свободы духа, которая позволяла ему не слышать, что о нем говорят, не замечать, что с ним происходит.

Так не раз случалось с ним и прежде — лицезрение красоты повергало его в пучины отчаяния. Среди этого уличного гама и сутолоки он чувствовал себя никому не нужным и бесконечно одиноким, вечно сторонним наблюдателем, не способным разделить общую шумную радость и веселье.

Лицо отца-наставника стало каменным. Он учащенно засопел, и, хотя из ноздрей его не вырывалось пламени, они раздулись от христианской разновидности гнева, именуемой праведным возмущением.

— Какого ты мнения о женщинах, Крок?