A Thing of Beauty

Потом перешел к рисункам Гойи, и они окончательно покорили его своим неповторимым своеобразием.

Никогда еще не видел он ничего столь могучего, столь страшного и исполненного такой сокрушительной правды. В этих рисунках художник обнажил человеческую душу, сорвав покровы со всех ее низменных и постыдных грехов. Обжора, пьяница, сластолюбец — все они представали здесь в беспощадных и богохульственных карикатурах. И сильные мира сего — богатые и могущественные, властелины церкви и государства — попали под удары его бича, обнажившего их физическое и нравственное уродство. Здесь был целый мир, созданный этим простолюдином из Арагона, мир фантастический и всеобъемлющий, не ограниченный ни временем, ни пространством, мир, исполненный глубочайшего страдания и горя, страшный и отталкивающий по своей жестокости, но овеянный жалостью и состраданием. Это был страстный протест человека, испуганного и потрясенного царящими вокруг него несправедливостью и злобой, протест, исполненный ненависти к угнетению, религиозным предрассудкам и лицемерию. «Какой отвагой должен был он обладать, — думал Стефен, — каким презрением к опасности! Старый, глухой, совершенно одинокий, затворившись в своем домике, называемом им „Quinta del Sordo“, он продолжал отстаивать идеи человеческой свободы, не побоявшись навлечь на себя гнев инквизиции и короля».

Всегда находился какой-нибудь чертов поклонник отживших традиций, который считал талантливейшую работу выпадом против себя лично, оскорблением, подрывом основ и, снедаемый завистью, выступал против нее с усмешечкой на устах и камнем за пазухой. Но, несмотря на все это, творения этих художников живут, а человека с усмешечкой никто даже и не помнит. И можете сколько угодно надо мной издеваться, но я готов держать пари, что картина, которая стоит сейчас перед нами, будет жить после того, как все присутствующие в этой комнате давно подохнут и будут забыты.

Но она уже была в том состоянии, когда всякая осторожность и даже чувство собственного достоинства отходят на задний план.
— Когда любишь, все возможно.
Он отвел глаза.
— Вы сами не знаете, что говорите. Никакая любовь не выдержит того образа жизни, какой вам придется вести со мной: прозябать в нищете, кочуя с квартиры на квартиру, целые дни проводить в одиночестве, пока я буду занят работой, терпеть моих малореспектабельных друзей, мириться с лишениями, о которых вы понятия не имеете.
— У меня есть средства, которые дадут нам возможность все это изменить, сделают вашу жизнь счастливой, наполнят ее уютом.
Он посмотрел ей прямо в глаза, и она прочла в его взгляде непреклонность.
— В таком случае вы убьете мое искусство. А если это произойдет, Клэр, я возненавижу вас.

Но, хотя Десмонд, несомненно, учился у великих мастеров, он шел своим путем. Он умел находить красоту во всем, в чем бы она ни проявлялась, а его совесть художника заставляла его вырабатывать свою собственную манеру письма. Его творчество в полном смысле самобытно, и даже в тех случаях, когда Десмонд брал узкую тему, он усел отразить в ней целый мир. Большой, оригинальный живописец, всегда находивший в себе силы противостоять соблазну повторений, он нашел для своего искусства совершенно новые средства выражения. Когда мы смотрим на его полотна, нам становится ясно, что он не зря прожил жизнь.