Заповедник

Итак, «Заповедник» Сергея Довлатова. Первое изданное произведение автора в России. Отражение бытия и быта граждан Советского Союза. Актуально ли сегодня? Чем может заинтересовать современного читателя?

Представьте, Пушкинский музей-заповедник. Михайловское, Тригорское, возможность узнать, как жил гений, ходить по тем же аллеям, по которым ходил поэт... Что должен чувствовать ленинградский интеллигент, устроившийся экскурсоводом в заповедник? Упоение? Восторг? Духовный подъём? Нет, всё было немного не так...

Прелестное – на первых же страницах:
— Экспозицию знаете? — спросила блондинка и неожиданно представилась: — Галина Александровна.
— Я был здесь раза три.
— Этого мало.
— Согласен. Вот и приехал снова...
— Нужно как следует подготовиться. Проштудировать методичку. В жизни Пушкина еще так много неисследованного... Кое-что изменилось с прошлого года...
— В жизни Пушкина? — удивился я.
— Не в жизни Пушкина, — раздраженно сказала блондинка, — а в экспозиции музея. Например, сняли портрет Ганнибала.
— Почему?
— Какой-то деятель утверждает, что это не Ганнибал. Ордена, видите ли, не соответствуют. Якобы это генерал Закомельский.
— Кто же это на самом деле?
— И на самом деле — Закомельский.
— Почему же он такой черный?
— С азиатами воевал, на юге. Там жара. Вот он и загорел. Да и краски темнеют от времени.
— Значит, правильно, что сняли?
— Да какая разница — Ганнибал, Закомельский... Туристы желают видеть Ганнибала. Они за это деньги платят. На фига им Закомельский?! Вот наш директор и повесил Ганнибала... Точнее, Закомельского под видом Ганнибала. А какому-то деятелю не понравилось... Простите, вы женаты?

И ещё:
Затем появилась некрасивая женщина лет тридцати — методист. Звали ее Марианна Петровна. У Марианны было запущенное лицо без дефектов и неуловимо плохая фигура.
Я объяснил цель моего приезда. Скептически улыбаясь, она пригласила меня в отдельный кабинет.
— Вы любите Пушкина?
Я испытал глухое раздражение.
— Люблю.
Так, думаю, и разлюбить недолго.
— А можно спросить — за что?
Я поймал на себе иронический взгляд. Очевидно, любовь к Пушкину была здесь самой ходовой валютой. А вдруг, мол, я — фальшивомонетчик...

Ещё в заповеднике строки Есенина можно выдать за стихотворения Пушкина, посвящённые Арине Родионовне – туристы не заметят. Любой случайный холм можно показывать, как могилу поэта.

И ты мысленно проходишь вместе с героем по пушкинским местам и ищешь, ищешь Пушкина, пытаешься хоть немножко ощутить атмосферу. Потому что – как же так, в Михайловском, Тригорском – и ничего, и пустота! Всё ненастоящее и алчущее прямо сиюминутной, безусловной готовности любить, внимать, восторгаться, испытывать катарсис...

А разве нет такого в сегодняшней нашей действительности? Сколько угодно. Вдохновение искусственное. Экстаз напоказ. Искренность неискренняя. Любовь к Пушкину, культуре. России, друг другу – разменная монета. Разве нет даже в нас самих таких заповедников? На десятилетия вперёд подметил нас и угадал Довлатов, приоткрыл на чуточку, что скрывается порой за ширмой светлых чувств. Взгляните с ним вместе. Задумайтесь. Улыбнитесь, рассмейтесь, задумайтесь, разозлитесь − неважно. Вы прочувствуете книгу в любом случае – к блестяще-точной, прозе Сергея Довлатова так сложно оставаться равнодушным!

Что делать, если хорошему человеку все время катастрофически не везет? Особенно, если он выбрал нелегкий путь писателя, произведения которого публикуют только за границей, а сам он в это время живет в Советском Союзе времен застоя... Его угнетают долги... Он испытывает чувство вины перед женой, измученной беспросветным безденежьем и пьянством мужа - непризнанного гения. Он осознает себя только писателем, чье" дело -слово. А всякое Дело с заглавной буквы ...ненавистно. Вокруг него - зона мертвого пространства... Там гибнут надежды, иллюзии, воспоминания. Там царит убогий, непререкаемый, однозначный материализм..."
В душе героя нарастает ощущение "катастрофы". Внутренний конфликт невозможно разрешить даже его отъездом в Пушкинский заповедник. А ведь именно эта поездка, по мнению героя, становится последней возможностью уйти от проблем, которых, как он наивно думает, нет и не может быть "под сенью Пушкинской дубравы"...
Однако, и здесь не все так безмятежно, как рисовало воображение героя. Он все в той же советской действительности, где подлинность музейных экспонатов вызывает сомнение, а портрет генерала Закомельского долгое время выдавали за портрет Ганнибала. А знаменитую липовую аллею Керн (крамольное признание!) придумал известный Пушкиновед С. Гейченко, "хотя аллея -то есть, но была ли там Керн - неизвестно"... И тем не менее, экскурсоводы, с которыми пришлось поработать непризнанному писателю Алиханову, беззаветно любили Пушкина, хотя и "воспринимали знаменитого поэта как коллективную собственность". С некоторыми из них он подружился и понял, что и они не смогли нигде прижиться, кроме заповедника. Так, например Митрофанов, человек, " одаренный зеркальной памятью" и неутолимой жаждой знаний". Но тут "выявилось поразительное обстоятельство. Этими качествами натура Митрофанова... исчерпывалась... Он родился гением чистого познания...Митрофанов был фантастическим лентяем, если можно назвать лентяем человека,прочитавшего десять тысяч книг..." Так он, будучи студентом филфака, не поехал в колхоз. За это из университета его отчислили.. Затем последовало несколько неудачных попыток друзей пристроить Митрофанова на работу. В конце концов у него обнаружилось редкое клиническое заболевание - абулия (полное отсутствие воли). И только в заповеднике он смог применить свои знания по назначению - "его экскурсии были насыщены внезапными параллелями, ослепительными гипотезами, редкими архивными справками и цитатами на шести языках..." При этом он ленился подниматься на Савкину гору. "Был случай, когда экскурсанты, расстелив дермантиновый плащ, волоком тащили его в гору".
Судьба, словно нарочно, сталкивает Алиханова с маргинальными личностями, топящими свою "вселенскую печаль" в алкоголе. Поселился он в деревне Сосново в полуразрушенной избушке совершенно опустившегося колхозника Сорокина. "Пил он беспрерывно. До изумления, паралича и бреда. Причем бредил он исключительно матом. А матерился с таким же чувством, с каким пожилые интеллигентные люди вполголоса напевают. То есть для себя, без расчета на одобрение или протест". Узнав, что жена собирается вместе с дочерью выехать на постоянное место жительство за рубеж, Алиханов от отчаяния впадает в запой и в местном ресторане "Витязь" знакомится с фотографом Марковым, "злостным нарушителем общественного покоя". Свой хронический алкоголизм Марков объясняет так: " Зарабатываю много.. Выйду после запоя - и капусты навалом... Каждая фотка - рубль... К вечеру- сотня... И никакого финансового контроля... Что остается делать? Пить... Возникает курская магнитная аномалия. День работаешь - неделю пьешь... Другим водяра - праздник. А для меня - суровые трудовые будни... То вытрезвитель, то милиция -сплошное диссидентство". Удивительно, но даже такие личности находят женщин, готовых с ними жить (то есть влачить унылое существование). В этом тоже проявляется укоренившийся в сознании советских женщин предрассудок, что женщина к тридцати годам обязана выйти (или хотя бы "сходить") замуж. Приехав в заповедник после запоя потрепанный жизнью герой с удивлением замечает, что стал "объектом интенсивной женской заботы." С доброй усмешкой писатель отмечает: "В дальнейшем она будет проявляться еще настойчивее. И даже перерастет в нажим". Вначале Алиханов самонадеянно будет объяснять этот интерес своей "потускневшей индивидуальностью", но потом убедится, насколько огромен мужской дефицит в этих краях. Так," кривоногий местный тракторист был окружен назойливыми румяными поклонницами. - Умираю, пива,-говорил он. И девчонки бежали за пивом". А в почтовом отделении Алиханов становится свидетелем комического разговора: "...блондинка с толстыми ногами, жестикулируя, выкрикивала: - Татуся, слышишь?! Ехать не советую... Погода на четыре с минусом... А главное, тут абсолютно нету мужиков... Многие девушки уезжают, так и не отдохнув..."
Итак, о чем же "Заповедник"? Об издержках советского быта, абсурдности "застоя в головах" советских граждан, среди которых думающие иначе становятся изгоями? Повесть посвящена жене Довлатова, которая решилась первой вырваться из "Заповедника", страны, не признающей свободомыслия своих детей. Она смогла убедить мужа поехать за ней. Возможно поэтому посвящением повести являются слова "Моей жене, которая была права"...

Эта книга мое первое знакомство с творчеством Сергея Донатовича, но при этом абсолютно точно попавшая в цель. В попытке убежать от себя, от происходившей реальности, вместе с героем получилось уехать в ссылку. Текст пронизывает чувство грусти и тоски, ощущение безысходности, хотя жизнь бежит и движется, выход кажется таким простым и понятным. Тесное переплетение человеческой силы и слабости, предательства себя и преданности чему-то большему. На мой взгляд данная книга дает понять настроение 70-80х, и то, как будут видеть это поколение наши потомки.

По сюжету главный герой устраивается работать в заповедник имени А.С. Пушкина и проводит там экскурсии для посетителей. Сам заповедник служит лишь антуражем в повествовании, однако на первом месте в истории стоит тема безысходности и одиночества, герой не «движется» и пытается найти ответы о смыслах и запивает печаль алкоголем.
И все же в первую очередь - книга о рассуждении бытия человеческой души. Главный герой «Заповедника» рассуждает не только о бренных буднях на трезвую и нетрезвую голову, он также наблюдает за посетителями музея и комментирует их дилетантство, включая свою будничную философию.
В общем и целом, эту книгу можно сравнить с длинными монологами на кухне под что-то, что покрепче кофе будет, и я бы её посоветовала именно тем людям, которые находят удовольствие, когда герой бросается колкими выражениями, рассуждает о жизни и людях, овеянный мраком и тоской, но при этом какая же красивая картинка из всего этого выходит (думеры с русскими панельками вошли в чат).

"Заповедник" - небольшая ироничная повесть С. Довлатова, в которой "вся наша любовь к Пушкину". Интеллигент Борис устраивается на летнюю подработку в Пушкинский заповедник, чтобы заработать денег не особо "напрягаясь", в котором и встречает очень колоритные типы любителей "нашего всего". Методист Марианна Петровна с одним вопросом: "За что Вы любите Пушкина?", свободолюбивая Натэлла, претенциозная Виктория Альбертовна и другие "служители пушкинского культа". Описаний заповедника немного, в основном автор рисует несчастных деревенских жителей, пьющих, уставших от работы и от ее отсутствия. Позабавил эпизод с туристом в тирольской шляпе, который интересовался "псковскими далями".
Остроумно, весело и одновременно грустно от прочтения.

В повести - 14 эпизодов, описывающих жизнь в лагере с точки зрения надзирателя. Автор, после того, как бросил университет, три года служил в одном из таких лагерей, и хотел показать нам, читателям, что происходит на зоне не со стороны заключённых, как это делали другие писатели, а с точки зрения того, кто их охраняет... ⠀
⠀
Не знаю, чего я ожидала от книги. Наверное, ужасов лагерной жизни, подробностей работы надзирателем, а, по сути, получила отрывки, которые меня не особо впечатлили... Да, за ужасами - это к Солженицыну или Шаламову. Да к кому угодно, только не к Довлатову. Признаю, слог у него очень лёгкий, читать было безумно просто, но не зацепило... Возможно,я начала знакомство с писателем просто не с той книги, но вряд ли теперь заставлю себя прочесть другую...⠀

Повесть, раскрывающая один из самых важных этапов становления Довлатовым - и писателем, и самим собой. Довлатов проходил срочную военную службу в охране исправительных колоний в Республике Коми, и замысел повести начал оформляться во время службы на зоне. Напечатать в СССР еë было невозможно, слишком уж правдиво и непочтительно, цензура, тут всë понятно; а когда уже в эмиграции с большим трудом (нелегально несколько знакомых француженок перевозили фотографии машинописных листов на микропленке) всë-таки удалось перевезти в Америку первоначальные записи, их ещё нужно было обработать, собрать воедино и найти для повести издателя.

"Зона" состоит из нескольких эпизодов из жизни лагеря, записи о которых были сделаны ещё во время службы или почти сразу после. Рассказы предваряются письмами Довлатова к издателю: комментариями и самостоятельными размышлениями, написанными уже "извне" этого опыта - значительно позже и вообще в другой стране. Но "извне", конечно, вовсе не означает, что опыт надзирателя остался в стороне, что был просто выдвинут на задворки памяти как ничем не выделяющиеся 3 года жизни (вряд ли вообще такой опыт возможно забыть, только если это не защитная реакция); он переработался, приобрёл форму, у увиденного и пережитого появились названия и объяснения. Какие-никакие, но объяснения.

Несмотря на то, что "Зона" восходит к уже устоявшейся традиции русской "лагерной" прозы (Солженицын, Шаламов и тот же Достоевский), у "записок лагерной жизни" есть существенное отличие: если раньше тема чаще всего развивалась с позиции несправедливо осуждённого, глубоко несчастного каторжника, который бесповоротно вызывал сочувствие, - то при чтении Довлатова с сочувствием сложнее. Во-первых, рассказ о зоне ведётся со стороны надзирателя; во-вторых, здесь преступники не политические, а уголовные. И в-третьих, сами по себе непростые условия жизни на зоне во многом уравнивают и заключённых, и надзирателей: все одинаково привязаны к этому месту, заперты в нём, видят, слышат одно и то же, сопротивляются одному и тому же. Равно пытаются найти в происходящем надежду или хотя бы какой-то смысл.

Замкнутая система, созданная на зоне, представляет, по мнению Довлатова, настоящее государство в миниатюре - свой язык, свои иерархия и законы, свой вариант идеологии, своя культура. Это настоящая модель целого мира, включающая в себя разносторонние человеческие взаимоотношения. Да, здесь вряд ли есть место патетическим страданиям узника, но, кроме зачастую пугающих и отталкивающих проявлений жизни, могут встретиться и приятные моменты, позволяющие вполне довольствоваться жизнью (например, "сеанс" - момент высшего гедонистического/эстетического наслаждения). "Ты же в рай собирался? — Мне и в аду не худо"

Как и в любом человеческом сообществе, есть дружеские отношения, неформальные центры власти, любовь в разных вариациях, и, в конце концов, юмор. И во всех встречающихся на зоне ситуациях, как и "на воле" (где воля, впрочем, тоже весьма условная) человек может делать выбор, действовать по-разному: избегать, закрывать на происходящее глаза или мерить всë одним излюбленным шаблоном; насиловать, подавлять, действовать авторитарно; или, хоть иногда, живо и непосредственно реагировать на ситуацию, оценивать насколько возможно непредвзято, пытаться по-настоящему увидеть и услышать другого; по-новому посмотреть на себя.

Книги ничему, конечно, не учат; с их помощью можно лишь попробовать хоть немного расширить свой опыт. В "Зоне" (как и в других произведениях Довлатова) можно найти множество примеров, насколько по-разному могут проявлять себя очень похожие по существу люди: один и тот же человек способен на всë, что угодно, дурное и хорошее, и выбор этот часто находится в очень большой зависимости от внешних условий, случайностей. Кто на каком месте оказался - зависит лишь от стечения обстоятельств: "Какого-нибудь рецидивиста я легко мог представить себе героем войны, диссидентом, защитником угнетённых. И наоборот, герой войны с удивительной лёгкостью растворялись в лагерной массе". И "Зона" - сборник таких обстоятельств; обстоятельств, в которые волей случая может занести любого.

Пронизанная тоской и тревогой повесть "Заповедник" - о питерском интеллигенте-алкоголике, который приехал на летнюю работу в музей-заповедник Пушкина. Прототип, конечно же, сам Довлатов.

Из произведения в произведение идёт у него эта тема про решение жены взять ребёнка и эмигрировать. А Довлатов (и лирический герой Довлатова) переживают по этому поводу целый калейдоскоп чувств. Всё остальное - декорации.

В случае "Заповедника" - это музей, его обитатели и его посетители. Мне эта повесть особенно близка, потому что я работала в музее, а наш зав.отделом цитировал персонажа Довлатова и то, как он строил логические переходы между частями экспозиции. "Что-то тут душновато стало, пойдёмте в следующую комнату" - классика просто.

Герою я не сочувствую в полной мере, потому что мне его чувства не близки, а ещё у меня отторжение вызывает алкоголизм. Но повесть очень занимательная, здесь есть юмор и умные мысли, а ещё есть музейная атмосфера. Прослушала (прочла) одним заходом.