Истинная непристойность – это, в конечном счете, наша жадность к созерцанию чужой смерти и чужих страданий, наш плотоядный интерес к изображению катастроф по телевидению или к автоавариям на трассе, когда всякий останавливается, чтобы увидеть развороченные тела. Толпой, которая когда-то устремлялась к местам публичных казней, двигало не чувство справедливости: вид чужой агонии облегчал ужас перед собственной кончиной. Толпа смотрела на казнимых, испытывая дурноту и успокоение.

Любовь убивают не помехи, а слишком легкая победа. Перед страстью, говорят, нельзя устоять – увы, страсть преодолевает все, кроме самой себя.

В конечном счете, ничто не вышло из моды: ни ухаживание по старинке, ни краткие свидания, ни похищение по-гусарски, ни мгновенное покорение сердца: крайняя изощренность уживается здесь с предельной бесцеремонностью. Правила игры изменились; но и прежние правила еще не отменены. Именно тот факт, что оба порядка как бы накладываются один на другой, объясняет нашу нынешнюю растерянность. Все объявлено недействительным, и все остается в силе.

Что такое охотница за мужчинами или бабник? Любители отступлений. Они предпочитают ситуацию, а не человека, охоту, а не добычу, ощущение, а не чувство; романтический антураж – это обязательный повод для романтической истории, неважно с кем.

К любви подходит одно слово, каким бы оно ни казалось сомнительным: рынок. Быть может, закодированный обмен партнерами всегда предшествовал обмену товарами. На этом человеческом торжище каждому дается оценка, которая меняется ото дня ко дню, зависит от социального положения, состояния.

Рисковать остерегаясь – таково требование современности. Культура удовольствий одержима страхом перед привычкой. Гипоактивная сексуальность – болезнь, гиперактивная – тоже. От сигареты до компьютера – все дает повод к разоблачению патологических зависимостей. Шизофрения эпохи, проповедующей одновременно наслаждение и осторожность, мыслящей связь с другим как род токсикомании.

Обретя Бога любви, христианство сделало эту добродетель главной жизненной ценностью. В свою очередь производные этой веры – всевозможные формы мессианства, в частности, коммунизм, с разной степенью успеха поднимая любовь на щит, доказали, что как только чувство превращается в объект притязаний государства или отдельного учреждения, оно становится опаснее взрывчатки.

(...) Мы идём сквозь тьму, и наше величие состоит в одном — показать, что никакого величия в нас нет.

(...) Нужно начать с самоуважения, чтобы забыть о себе и дать место другим. Поэтому важно познать себя достаточно рано и больше об этом не думать.

Никогда наши романы не были столь скоротечны, никогда они не обретали столь стремительного исхода в супружестве - ведь их развитие не встречает никаких преград. Беда коварнее любой другой, ибо она порождена пресыщением, а не голодом.

Итак, сексуальное согласие само по себе не ново, новостью стало возложение на него преувеличенных надежд. [...] Сексуальную жизнь наделяют новой функцией - служить критерием супружеского счастья.

Я не принадлежу себе с тех пор, как попытался его присвоить.

В старые времена соблазнение разыгрывалось с участием трех персонажей: то были общество, приличия и женщина.
[...]
Современное соблазнение - встреча лицом к лицу двух индивидуумов, и в этом предприятии ставка жизнь. Сделать шаг к другому значит отдаться в его власть: он может измучить меня ожиданием, и нужно много такта, чтобы сказать "нет", не обидев.

Христианство процветает, а социалистическое содружество рухнуло. Отчего эта разница? Религия, в отличие от светских доктрин, не подлежит проверке: её цель на небесах, а не здесь

Людей сплачивают чувство принадлежности, единство ценностей, общая культура, совместное преодоление опасности, разделенная забота о самых слабых. Мир, объединенный лишь логикой взаимной любви, – одна из утопий, которые хорошо культивировать, но пытаться их применять, невзирая на напряжения, неравенство, опасно. Нужно делать ставку на «всеобщую симпатию» (Фурье), зная в то же время, что она представляет собой недостижимый горизонт.