"Расти, Ганька!" - это первая повесть из тетралогии "Подожди, задержись" беларускай писательницы Алены Василевич, практически автобиографической. Дело происходит в 30-х годах в беларускай деревне под Слуцком с красивым поэтическим названием Зеленые Дубравы, Ганьке (это местная форма имени Анна) 5-6 лет, еще жива пока ее мама. У писательницы родители умерли в одну осень, с интервалом в месяц, когда ей было всего семь лет. Так же и у Ганьки. Но в первой повести мама еще жива, растит свою дочку и часто говорит ей: "Расти скорей, Ганька!" Мать знает, что тяжело больна и вряд ли еще долго сможет прожить и ей хочется, чтобы дочка осталась сиротой как можно позже. А отца у Ганьки нет - он ушел от них, когда девочке еще и двух лет не было, завел где-то другую семью, а может, и несколько - легкомысленный был человек. А когда внезапная тяжелая болезнь скрутила его, выжелтила и высушила, он пожелал приехать к Ганькиной матери - проститься. Но не получилось - она в это время была в Минске, в онкологической больнице (сдается мне, что это был теперешний онкодиспансер, один из корпусов которого - старое довоенное трехэтажное здание напротив главного корпуса Академии наук - так странно узнать в художественном произведении реальное место). Тетка Евгения вывела Ганьку попрощаться с отцом - сам он даже встать в телеге был не в силах, не то, что самому слезть с нее - не жилец уже.
НО всё это было уже в конце повести, а начало ее - это рассказы о том, что помнится из раннего детства, описание людей - родственников и соседей - и событий, которые происходили. Ганька растет, активно познает мир, совершает разные поступки, которые по-разному оцениваются мамой и ближайшими родственниками - и так девочка познает, что такое хорошо, что такое плохо.
30-е годы - суровое и насыщенное небывалыми событиями время, когда строили небывалое еще в истории государство рабочих и крестьян - строили, как умели, как могли (понятно, что хотели как лучше, а получилось как всегда, но тут не об этом). Практически ни одно произведение о том времени не может обойтись без его примет, например, коллективизации - создании колхозов. В теории было всё красиво, а на практике - никто ничего не понимал, что происходит, а коллективизаторы далеко не всегда могли толком объяснить людям, потому что и сами не очень понимали. Нужно было уничтожить частную собственность под корень - уничтожали, уговорами и угрозами заставляли людей записываться в "каляктыў". Бабы рыдали, отгоняя своих Саврасок и Подласок в общественный сарай потом рыдали еще раз, глядя, как чужие, равнодушные руки доили их коров, а потом рыдали и в третий раз, когда им вместо привычного ведра молока доставалось по литру на едока.
У детей были свои заботы и радости - у них было и много работы по домашнему хозяйству (и это не пыль стереть)) и в поле, но находилось время и для игр и разных "мероприятий" - кто-то что-то придумывает сделать - и понеслось!) Так, однажды чуть начисто не спалили ближайший островок леса, где все собирали грибы-ягоды - вся деревня вместо воскресного отдыха весь день боролась с пожаром. Дети дружили между собой, ссорились, завидовали друг другу из-за самых разных мелочей, образовывали свои мини-коллективы, их состав периодически менялся - но в целом росли вместе, летом на улице, зимой - по очереди в разных хатах, сидели на печках, играли в разные игры, здорово развивавшие воображение (фабричных игрушек тогда е было).
Такой момент: удивляет обращение в беларуском языке у Василевич: "дзеткі" к одному ребенку - "Кінь, дзеткі, гэтых сваіх лялек ды злазь з печы". Но я помню, что и моя бабушка всё время говорила мне так же, "дзеткі" (когда кроме меня никого больше не было из детей) - я думала, это она просто не сильно грамотная).
"Хіба можна ўбачыць жывога такога чалавека, які складае вершы? Вось Пушкін, напрыклад, ён мог пісаць вершы, бо ён даўно памёр... Цяжка ўявіць сабе Паэта жывым звычайным чалавекам"
"Няможна цяпер крычаць. А то анёлы напалохаюцца і выпусцяць маміну душу, не данясуць яе да неба"
19 понравилось
